Сергій БІЛОКІНЬ Грабування української культурної спадщини. Зізнання С.Гольдфарба-Глеваського

15 січня 2016

Коли уявити всю повноту пам'яток старовини й мистецтва як єдиний державний чи національний фонд - музейний, архівний та бібліотечний, - це й була б рухома частина матеріальної української культурної спадщини в її реальних параметрах. На території розваленої імперії грабування й нищення цієї спадщини тривали від самого жовтневого перевороту (в Україні - від муравйовщини) (1) і до останніх днів совєтської влади. Такі були крайні дати цього історичного явища.

.К.Глеваський-Ґольдфарб з дружиною. 5 серпня 1911 року. Світлина зі збірки С.БілоконяПро початок грабування в Полтаві у 1918 - 1919 роках оповідає мемуарист: "Другий розпорядок (наказ. - С.Б.) був, щоб усі меблі, яких було більше, ніж їх треба було для безпосереднього користування осіб, що жили в даній кватирі, - передати в т. зв. "квартирно-жилищний" відділ. Це означало, що на кожну кватиру лишається стільки стільців, скільки живе людей; із столів один в кухні і ще один в іншій кімнаті, а решту треба було віддати в "жилищний відділ". Посуда, тарілки, ложки, дзеркала, все це лишали відповідно до числа мешканців кватири, решту забирали. Забирання цих речей оправдувано тим, що їх треба для бідноти, яка цих речей не має. [...] І почалося. [...] спеціалісти [...] від меблів і посуди [...] забирали для "жилищного" відділу всяку дорогоцінну порцеляну і дорогі меблі з червоного дерева [...] з карельської берези тощо. [...] Коли в літі 1919 р. почався наступ т.зв. білогвардійців і червоні почали відступати, тоді всі столи і стільці з червоного дерева, порцеляну, все з "жилищного" відділу навантажено було у поїзди та й воно поїхало з "пролітайлами" просто в Москву і, очевидно, звідтіль вже не вернулося. Опісля ці дорогоцінні речі продавалися в Парижі, Берліні, Лондоні і в Ню-Йорку. Україна лишилася без срібла, золота, без меблів" (2).

З другого боку, широкий розпродаж творів харківського авангардиста 20-х років Василя Єрмилова чиновники Міністерства закордонних справ провели вже наприкінці большевицького панування - влітку 1990 року - у нью-йоркських Леонард Гуттон Юаллеріес (3). (Безконтрольне вивезення окремих мистецьких творів, а то й цілих колекцій у часи перестройки й пізніші роки - окрема тема, якої я тут не торкаюсь.)

Звичайно, масштаби цієї вакханалії за весь совєтський період велетенські. З Державного Ермітажу та інших музеїв СРСР, і далеко не в останню чергу з музеїв українських, вилучено й дешево спродано за кордон безліч безцінних мистецьких творів, зокрема тільки з Києва - картини Лукаса Кранаха (1472-1553) (4), Юбера (Гюбера) Робера (1733-1808), гобелен 1512 року - з Музею мистецтв ВУАН (5), меблі, ювелірні вироби тощо.

У літературі усталилася думка, що систематичне грабування музеїв почалося в СРСР щойно наприкінці 1920-х років. Пояснювали це тоді й тепер потребами першої п'ятирічки. Насправді все почалося одразу, скоро більшовики утвердились на території. У протоколі № 8 музейного комітету Музею ВУАН від 17 грудня 1921 року знаходимо такий запис: "Заслухано доклад директора Музею М.О.Макаренка (6) про утворення Вн[е]шторгом Комісії для продажу деяких речей ("зайвих") музеїв. Постановлено: доручити проф. М.О.Макаренку слідкувати за розвитком і діяльністю цієї Комісії і докласти Комітету, коли це буде потрібно" (7). Оці лапки при слові "зайвих" багато говорять нам про ставлення музейників до совєтського обіжника. Музейники якнайсерйозніше поставились до цього документа. Після років розгнузданого червоного терору вони добре знали, чого можна від більшовиків чекати "на музейному фронті".

У 1929-1932 роках вартість мистецького експорту СРСР на Захід становила приблизно 20-22 мільйони карбованців, або менш як один відсоток прибутку від загального щорічного експорту. Інакше кажучи, точнісінько того самого чи й значно більшого фінансового ефекту можна було досягти, збільшивши в півтора раза поставки якого-будь жмиху або ж іншої сировини (8). Це виявляє антикультурний, антинародний характер тодішнього керівництва, яке завзято нищило культурний потенціал країни. Для нас тепер майже байдуже, якими мотивами воно при цьому керувалося - чи це був наслідок загальної некультурності більшовицьких вождів, чи один з проявів тієї війни проти народу, яку вони провадили.

Агентство із закупівлі старовинних речей при київському Ґосторзі (голова Паргаманний, потім Касяненко) організував Юхим Григорович Білоцерківський 1928 року. Містився Київський Ґосторґ на розі Хрещатика (тоді - вул. Воровського) й Прорізної (№ 30). На цьому місці після війни споруджено новий будинок і відкрито книгарню "Дружба". На посаду агента із закупівлі антикваріату, - очевидно, з різних міркувань - подали свої документи проф. Микола Макаренко та антиквар Михайло Бистрицький (9). Пройшла кандидатура Сергія Костянтиновича Глеваського-Ґольдфарба.

Я цікавився цією людиною здавна, оскільки Глеваський був знайомий з Георгієм Нарбутом: 1911 року він одружився з Ольгою Данилівною Карпеко (10), чий маєток Янівка сусідував з Нарбутівкою (Глухівський повіт Чернігівської губернії). У присвяченій Нарбутові класичній праці Федора Ернста (11) є таке місце: "Захоплення емпіре'ом та колекціонерство призводить до того, що, скориставшись відсутністю свого знайомого, теж завзятого колекціонера, С.К.Глеваського, Нарбут будує в його передпокої дві бутафорських ампірних колони й не може нарадуватись на зроблений ефект" (12). Згадується і в Нарбутовому листі до О.Д.Глеваської від 1 квітня 1917 року (13).

Від Ольги Данилівни я маю деякі папери Глеваського, пов'язані з його третім арештом (1930 р.; вперше був ув'язнений 1918 р.). Але його слідча справа (14), коли доступ до неї на часину мені відкрився, перевершила всі сподівання. З березня 1928 року він служив при цьому самому Ґосторзі. Організаційно мацаки державного спрута тяглися від ленінградської контори "Антиквариат". Керівництво союзного Наркомату зовнішньої і внутрішньої торгівлі (Наркомторгу) 7 травня 1928 року випустило наказа: "В целях упорядочения и организации дела реализации предметов старины и искусства, настоящим предлагается: 1. Реализацию предметов старины и искусства проводить главным образом в СССР, через Ленинградгосторг, для чего последнему организовать специальную выставку предметов, назначенных к продаже. Мосгосторгу и Укргосторгу основную часть предметов, выделенных музеями по отбору Ленинградгосторга, направить на выставку в Ленинград" (15).

Спершу Глеваський працював у них шість місяців, а коли 1 червня 1929 року Москва підписала з Києвом відповідну угоду ще на один рік, він оформився 13-го дня на дальшу службу, що тривала до самого його арешту 14 березня 1930 року.

Свою діяльність у Ґосторзі Глеваський власноручно описав у кабінеті слідчого. Оскільки у зв'язку з контактами з німецьким консульством його звинуватили в шпигунській діяльності на користь Німеччини, виправдуючись, він оповідав, як було "насправді". За словами підслідного, вилучення найкоштовніших речей провадилось планово - так само, як планове було все інше - від поставок молока до репресій (16).

Держава визначала норму "заготівлі" в 5 тисяч карбованців на місяць. У травні 1930 року масштаб операцій мав сягнути 10 тисяч. Яскраво розповів Глеваський про діяльність комісії в складі представника Головнауки Василя Дубровського (17) та двох оцінювачів - ленінградця Ґлазунова і його самого. Комісія мала оцінити й відібрати в музеях України речі, які могли б зацікавити чужинців, причому було визначено й суму - 400000 карбованців. "В течение 13/4 месяца, - пише він, - мы объезжали лучшие музеи Украины и отметили вещи, годные для экспорта на эту сумму, в том числе в одном Киеве вещей по минимальной оценке на сумму до 160 тысяч". Саме тоді вилучено дві картини Юбера Робера.

За словами С.Таранушенка, найдавніша з відомих йому датованих риз (1673 р.) зберігається в Московському історичному музеї. Надійшла з Академії матеріальної культури, а туди - з Віленської публічної бібліотеки. Світлина співробітниці музею Бубнової (збірка С.Білоконя)Нещодавно вийшло у світ розкішне мистецьке видання - каталог вишивок з колекції Чернігівського історичного музею імені Василя Тарновського - шитво золотом, сріблом і шовком. Важко уявити щось прекрасніше. У передмові Віри Зайченко зазначено, що ці музейні набутки закінчилися в 1924 - 1925 роках під час злиття чернігівських музеїв в один: "[...] пізніших надходжень немає" (18). Але виникає питання: коли закривали сотні й тисячі храмів, коли їхніх господарів виарештували, куди дівали церковні ризи? Відомості Глеваського дають відповідь на це й багато інших питань. Існував "циркуляр Наркомвнудела о том, чтобы такие вещи исключительно передавать утилизационному заводу на выжигу". Цей циркуляр з ініціативи С.Глеваського-Ґольдфарба було замінено на інший. В обіжнику НКВД УСРР "Про реалізацію культмайна з молитовень, що закриваються" від 6 березня 1930 року зазначалося, що всі позолочені речі, в тому числі ікони та іконостаси, належало здавати до Московського утильзаводу ОҐПУ, з дорогоцінних металів - до фінансових органів, з кольорових - до Рудметалторгу, речі культового характеру (ризи, корогви тощо) - до Держторгу, щоденного вжитку - до державного фонду матеріальних ресурсів (19). Коли кількість "нічийних" риз перевищувала 20 пудів, по них виїздив агент Ґосторґу. Коли риз було менше, дбати про відправлення їх до центру мали самі місцеві органи.

Про дальшу долю Глеваського. Того разу його швидко звільнили. 6 листопада 1930 року окрема нарада при Колегії ҐПУ УСРР ухвалила: "Глевасского Сергея Константиновича из-под стражи освободить, воспретив ему проживание в Москве, Ленинграде, Ростове н/Дону, СКК, Украине и погранполосе и указанных округах. Дело сдать в архив" (20). На прикінцевій постанові резолюція: "Освободить. Лишить прав проживания в 6 пунктах. - 6".

Потім його заарештували вдруге. Серед паперів Ольги Данилівни Глеваської збереглися копії вироку від 9 січня 1936 року спецколегії Київського облсуду в справі С.Глеваського-Ґольдфарба та його небожа Сергія Миколайовича Глеваського. Як видно з цього документа, напередодні арешту С.К.Глеваський-Ґольдфарб завідував комісійною крамницею "Торгсину" в Києві. Спецколегія ухвалила: "Глевасского-Гольдфарба Сергея Константиновича [приговорила к] лишению свободы в исправительно-трудовых лагерях отдаленных мест СССР сроком на 3 г. На основании ст. п. "а", "б", "в" УК УССР поразить в правах после отбытия основной меры наказания на два года, с зачетом предварительного наказания с 11 мая 1935 г."

У відділі стародруків НБУ ім. В.І.Вернадського в збірці палеотипів зберігається примірник "Ін діві Ауюустініс ундецім партес омніум" (НЯрнберю, 1517). На його авантитулі знаходимо напис: "Придбано 15. V.1937 р. від С.Глеваського. С.Маслов" (21). 15-го травня минуло кілька днів після закінчення його строку.

Спогади Сергія Костянтиновича Глеваського-Ґольдфарба дають багатющий матеріал до історії нищення української культури - однієї зі сторінок нашої реальної історії. Публікую його зізнання за слідчою справою, звіряючи машинопис з його власним рукописом (22).

ПРИМІТКИ

1 Жуков Ю.Н. Операция Эрмитаж: Опыт ист.-архивн. расследования. - Москва: Москвитянин, 1993. - 129 с.; Васильева О.Ю., Кнышевский П.Н. Красные конкистадоры. - Москва: Соратник, 1994. - 270 с.; Замутненное зеркало (А Дарк Міррор): Материалы из собраний Романовых и библиотек императорских и великокняжеских дворцов в Нью-Йоркской публичной библиотеке: Перечень и руководство для исследования / Составитель Роберт Дэвис мл. - Нью-Йорк: Норман Росс Публісгіню Інц., 1999. - С. 1 - 47 та ін.
2 Спектатор. Що діялось 30 літ тому в Україні? // Обнова: Період. додаток до "Християнського голосу". - Мюнхен, 1949. - Грудень. - Ч. 3 (20). - С. 4.
3 Див.: Васіли Дмітріевіцг Ермілов, 1894-1968: Юоуацгес - Сцулптуре - Реліефс. Апріл 27 - Йуне 8, 1990: Леонард Гуттон Юаллеріес. - Нещ Иорк, 1990. - 64 п. Тут вміщено відомості про 39 аукціонів і виставок-продажів 1960-1990 років творів Екстер, Малевича, Явленського, Кандінського, Попової та ін.
4 Гіляров С. Новознайдений твір Кранаха в Музеї мистецтва ВУАН. - У Києві, 1929; Соловей Оксана. Довкола шедевру Лукаса Кранаха Старшого // Пам'ятки України. - 1994. - Ч.1-2 (102 - 103). - С.106 - 108.
5 Виставка тканини: Каталог. - К.: Музей мистецтва УАН, 1927. - С. 30. - № 53.
6 Макаренко Микола Омелянович (4 лютого 1877, с.Москалівка Роменського пов. - 4 січня 1938, Новосибірськ) - мистецтвознавець, археолог. Вперше був заарештований у грудні 1924 року (Інститут рукопису Національної бібліотеки ім. В.І.Вернадського (далі - ІР НБУ). - Ф. І. - № 26314, 26315). Згодом ув'язнений 26 квітня 1934 року, знову 24 квітня 1936 року в Уфі, востаннє 15 грудня 1937 року в Томську. Розстріляний (Бурко Демид. Професор Микола Макаренко // Бурко Д. Українська Автокефальна Православна Церква. - Саут-Бавнд-Брук, 1988. - С. 381-386; Звагельський В.Б. Невтомний у праці // Репресоване краєзнавство. - К.: Рідний край, 1991. - С. 161 - 167; Макаренко Д.Є. Микола Омелянович Макаренко. - К.: Наукова думка, 1992. - 166 с.; Білодід Олесь, Киркевич Віктор. Довга дорога до храму мудрості // Репресоване "відродження" / Упорядники О.І.Сидоренко, Д.В.Табачник. - К.: Україна, 1993. - С. 212-227; Ситник Анатолій. "Провина" страченого - причетність до Музею Реріха // З архівів ВУЧК-ҐПУ-НКВД-КҐБ. - 1994. - № 1. - С. 189-191).
7 Архів Музею мистецтв імені Богдана та Варвари Ханенків. На засіданні були присутні Ф.Шміт, М.Василенко, М.Біляшівський, В.Ханенко, М.Макаренко та М.Бойчук. Головував акад. Ф.Шміт, секретарював Х.Романенко-Араджіоні.
8 Жуков Ю.Н. Операция Эрмитаж. - С. 109.
9 Бистрицький Михайло Самсонович (1885 - ?) - антиквар. За документами, народився в Михальчиній Слободі Новгород-Сіверського повіту Чернігівської губернії. Насправді народився в Одесі, син єврея-музиканта. З осені 1918 до 1922 р. працював в антикварній крамниці Андрушкова в Одесі. 1922 р. переїхав до Києва, до 1925 р. працював в антикварних крамницях Добрянського (вул. Свердлова, 26) та Павловського (вул. Свердлова, 2). 1925 р. перейшов до київського ломбарду, завідував комісійним відділом. 1926 р. завідував музеєм кустарно-промислової виставки. 1927 р. через біржу влаштувався на роботу реставратора картин для музеїв. У 1928 - 1929 рр. працював у Ґосторзі роз'їзним агентом із закупівлі антикваріату для експорту. З травня 1930 р. до першого арешту - спеціаліст-антиквар крамниці "Інтурист". Ув'язнений 7 березня 1931 р. (звільнений 26 червня 1931 р.) і 20 травня 1935 р. (відправлений до Карлаґу). Його брати Петро Самсонович (нар. 1881 р.) дістав 5 років ИТЛ, Іван Самсонович (нар. 1883 р.) - 3 роки ИТЛ. Див.: Центральний державний архів громадських об'єднань України (далі - ЦДАГО України). - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 47657 ФП / кор. 840. - Арк. 9 зв.; Одесский мартиролог. - Одесса: ОКФА, 1997. - Т. 1. - С. 87.
10 Карпеко Ольга Данилівна (1 липня 1892 - 14 лютого 1977, Москва). Репродукую світлину Ольги Данилівни разом з С.Глеваським. (На ній позначено дату - 5 серпня 1911 р.) Вінчалися вони 11 вересня того ж року у Володимирському соборі, причому - цікава деталь - молода попрохала пригасити в храмі освітлення. Під час Першої світової війни була сестрою-жалібницею. 1920 р. закінчила тримісячні курси статистиків. Взяла участь у першому радянському перепису. Пропрацювавши в статбюро два місяці, під час чистки була звільнена: не належала до профспілки. Написала спогади про Г.Нарбута. 1933 р. ув'язнена. Через біржу праці влаштувалась на роботу на станції в Бортничах, оскільки Зиновієві Голов'янкові (див.: Наука и научные работники СССР. -¤Ленинград, 1928. - Часть VІ: Без Москвы и Ленинграда. - С. 86) були потрібні рахівники лісових шкідників. Закінчивши річні курси електроапаратури, працювала в санаторії Лапинського на розі Чехівського провулку й Бульварно-Кудрявської вулиці. Син Олександр (нар. 1912 р.), заарештований 27 квітня 1935 р., розповів слідчому: "Знакомые моей матери - это нищие разных категорий, которым она оказывает материальную поддержку, считая эту филантропию необходимым делом и обязанностью религиозного человека" (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. -¤ Спр. 43786 ФП / кор. 632. - Арк. 14). Глибоко віруюча, чарівна жінка. Мала бл. 70 похресників. Останній раз я бачив її за 2 - 3 дні до смерті. Див. ще: Державний архів м.Києва. - Ф. 16. - Оп. 465. - Т. 2. - Спр. 3301; Модзалевский В.Л. Малороссийский родословник. - К., 1910. - Т. 2. - С. 337; Лукомский Г.К., Модзалевский В.Л. Малороссийский гербовник. - Санкт-Петербург, 1914. - С. 69, ХLІХ.
11 Ернст Федір Людвігович (Теодор-Ріхард Людвігович; 28 жовтня / 9 листопада 1891, Київ - 28 жовтня 1942, Уфа) - історик мистецтва. У 1914 р. як німецький підданий засланий за Челябінськ. Після прийняття присяги (квітень 1917 р.) повернувся до Києва. Вдруге заарештований 23 жовтня 1933 р. Трійка при колегії ҐПУ УСРР 29 травня 1934 р. ухвалила ув'язнити його на 3 роки в ИТЛ. Створив музей Біломор-Балтійського каналу в Повенці, у 1936 - 1937 рр. завідував музеєм будівництва каналу Москва - Волга в м.Дмитрові. Працював у Казахстані й Башкирії, друкуючись у місцевих газетах. Третій арешт 16 липня 1941 р. Розстріляний. (Див.: Федір Ернст: Бібліогр. покажчик. - Суми, 1987; Білокінь С. Федір Ернст і Київ // Наука і культура: Україна. - К., 1988. - Вип. 22; Він же. Федір Ернст // Сучасність. - 1990. - Ч. 7-8; Нестуля О. Україна стала його долею // Репресоване краєзнавство. - С. 101-113; Побожій С. Три арешти // Панорама Сумщини. - 1991. - 31 жовт. - № 44 (96). - С. 7). 29 квітня 1958 року голова КҐБ при РМ УРСР генерал-майор В.Никитченко затвердив висновок старшого слідчого Дідура: "Заявление Эрнст Тамары Львовны о пересмотре решения по делу Эрнста Федора Людвиговича и реабилитации его оставить без удовлетворения" (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 62089 ФП / кор. 1650. - Т. 2. - Арк. 150). Для обґрунтування відмови чекісти передрукували з журналу "Куранты" (1918. - Сент. - № 7) його статтю "Художественные сокровища Киева, пострадавшие в 1918 г." (Т. 2. - Арк. 69 - 73). Згодом реабілітований.
12 Георгій Нарбут: Посмертна виставка творів. - [К.:] ДВУ, 1926. - С. 46.
13 Автограф зберігається в моєму архіві.
14 ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 54059 ФП / кор. 1219.
15 Жуков Ю.Н. Операция Эрмитаж. - С. 10.
16 Гинзбург Евгения. Крутой маршрут: Хроника времен культа личности. - Москва: Сов. писатель, 1990. - С. 19.
17 Дубровський Василь Васильович (19 травня 1897, Чернігів - 23 квітня 1966) - історик. Науковий співробітник Науково-дослідчої катедри історії української культури ім. акад. Д.І.Багалія (1925 - 1933) та Всеукраїнської наукової асоціації сходознавства (ВУНАС, 1925 - 1930). Заарештований у листопаді 1933 р. У червні наступного року опинився в таборі на БАМі, де пробув до 1938 р. Залишив спогади (2-й Відділ БАМЛАҐу ҐПУ-НКВД. - Нью-Йорк: Наша Батьківщина, 1965. - 81 с.). З відступом совєтів професор Харківського університету, голова харківської "Просвіти". Емігрував до США. Див.: Биковський Лев. Василь Дубровський // Український історик. - 1966. - Ч. 9-10. - С. 92-97; Бульбенко Ф. Проф. Василь Васильович Дубровський // Наша Батьківщина. - Нью-Йорк, 1966. - 15 лип. - №133 - 134. - С. 7; Він же. Професор Василь В.Дубровський // Свобода. - 1966. - 18 трав. - Ч. 91. - С. 2; 19 трав. - Ч. 92. - С. 2, 4; Короткий життєпис проф. Василя Васильовича Дубровського // Церква й життя. - 1966. - Лип. - серп. - Ч. 4/55. - С. 26 - 27; Коваль Оксана, Матяш Ірина. Дубровський В.В. // Українські архівісти: Біобібліогр. довідник. - К., 1999. - Вип. 1. - С. 126 - 129.
18 Вишивка козацької старшини ХVІІ-ХVІІІ століть: Каталог колекції Чернігівського обласного історичного музею ім. В.В.Тарновського. - К.: Родовід, 2001. - С. 11.
19 Нестуля Олексій. Доля церковної старовини в Україні, 1917 - 1941 рр.: Кінець 20-х - 1941 рр. - К., 1995. - Ч.2. - С. 113.
20 ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 54059 ФП / кор. 1219. - Арк. 163.
21 Пор.: Шамрай М. Каталог палеотипов из фондов ЦНБ им. В.И.Вернадского НАН Украины. - К.: Наукова думка, 1995. - С. 48. - № 165.
22 ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 54059 ФП / кор. 1219. - Арк. 23-82.

 

 

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
ГЛЕВАССКОГО СЕРГЕЯ КОНСТАНТИНОВИЧА
М.Г. 3 экз. От 15.ІІІ.1930 г.

Родился я в 1881 году [8/20 марта (1)] в г.Киеве. 8 лет поступил в Киевскую 1-ую гимназию, а затем переехал с дядей своим Салимовским В.К. в Петербург и поступил в Петербургскую гимназию (2), которую и окончил. Затем я окончил Петербургский Университет в 1904 году и поступил на службу в Петербургскую Судебную Палату, где служил до начала и первые три месяца после революции, сначала в должности Пом[ощника] Секретаря, а затем Секретаря 2-го Уголовного Департамента [Петербургской] Судебной Палаты. [Был надворным советником.] При наступлении в Петербурге голодовки я в Июне месяце 1917 года переехал с семьей на родину в г.Киев, где поселился с первого дня и живу до настоящего времени в бывш[ей] квартире моей тещи - Карпека Е.Л. (3) по ул. Короленко д. 60. В первое время пребывания моего в Киеве я нигде не служил и, нуждаясь в деньгах, продавал свои старинные вещи, так как в течении 20 лет я собирал предметы старины и искусства в г.Петербурге и в г.Киеве, небольшая часть этого собрания оставалась у меня и до последнего времени. В 1918 году при утверждении в Киеве Советской власти я поступил на службу в Киевскую Военную Инспекцию на должность делопроизводителя, а затем был Пом[ощником] Инспектора Социалист[ической] Инспекции. После ухода Советской власти и прихода Деникинцев я делал попытки поступить на службу, но не был принят, согласно закону о том, что служившие в Военном Ведомстве Советских учреждений не имеют права служить в учреждениях деникинцев. К концу лишь пребывания Деникинцев в 1919 году мне удалось получить первое место делопроизводителя санлетучки № 8 Укр[аинского] Черв[оного] Креста, с которой я все время совершал разъезды по закупке провианта и медикаментов. В момент прихода в г.Киев польских оккупантов я находился с санлетучкой в дороге из Одессы в Киев и, ввиду занятия Киева поляками н[аш] поезд был задержан и простоял в пути на ст. Мардаровка 11/2 месяца. Прибыл я в Киев этим же поездом лишь по очищении г.Киева поляками и, желая служить по музейному делу, поступил на службу в Киевский Комитет по охране памятников старины и искусства (Губкопис), в котором я прослужил около 4-х лет (4). После этого около года я был безработным и снова был вынужден жить продажей отчасти своих старинных вещей, а частью получением комиссионных при продаже вещей моих знакомых, которые в то время поручали мне такую операцию.

В следующих 1925 и 1926 годах я служил приемщиком книг в складах УТО Киевского Госиздата (5). В 1927 г. я тоже был безработным и вынужден был опять прибегнуть к продаже как своих старинных вещей, так и поручавшихся мне знакомыми. Между прочим, будучи целый день свободным, я все это время днем ходил по разным антикварным и комиссионным магазинам, которых в то время было много. В магазине Золотницкого я познакомился через владельца магазина г.Золотницкого М.А.6 с секретарем Киевского Немецк[ого] консула г.Вольным (7) и от него узнал, что как он, так и немецкий консул г. Зоммер (8) интересуются для обстановки немецкого консульства и их частных квартир купить старинную мебель красного дерева и карельской березы. Когда у меня был случай продажи знакомыми подобного рода вещей, которые и в те времена, да и сейчас являются вещами абсолютно не экспортными, то я в очень редких случаях исключительно в дневное служебное время заходил в Консульство и там продал следующее: консулу 1 кресло карельской березы с выгнутой спинкой (корытко) за 50 руб. и три стула карельской березы за 60 руб., а г.Вольному я продал два столика карточных красн[ого] дерева за 80 руб. и одну старинную картину за 250 руб. Это все было до закупки Госторгом старин[ных] вещей для экспорта. С 1927 года и по сегодняшний день я был в консульстве непродолжительное время не более 4-х раз. С момента поступления моего на службу в Госторг я был в немецком консульстве один раз, по поручению т. [Еф.Гр.] Белоцерковского, заведовавшего моим Отделом, чтобы предложить им купить 1 комод карельской березы и 1 бюро красного дерева, которые неправильно закупила наша Житомирская контора и которые были признаны негодными для экспорта экспертами Антиквариата. К нам в контору пришли гр.Зоммер и Вольный и закупили эти вещи по ценам более высоким, чем те, которые были уплочены Житомирской конторой.

В прошлом 1929 году я не был в Консульстве ни одного раза, а в этом году пошел лишь один раз с тем, чтобы предложить купить у нас в Госторге 2 комодика старин[ного] красн[ого] дерева, которые также не годны для экспорта, но получил ответ, что гр.Вольный сам уезжает уже из Киева и будет продавать здесь на месте все закупленные им в Киеве старинные вещи, причем получил предложение купить у него часть вещей для Госторга, если найдутся годные для экспорта, а консул г.Зоммер заявил, что ввиду заполнения всего консульства вещами покупку каких-либо вещей он прекратил.

Из частных лиц, которым я в давнишнее время продавал свои вещи, указываю следующих лиц: инж[енера] Джунковского, которому я продал книжный шкаф, две черные гравюрки. Он сейчас живет в г.Ростове и в Киев сейчас не приезжает. Инженеру Антонову, живущему в г.Нальчике, я продал карточный столик красн[ого] дерева и комод орехового дерева. Продал год тому назад я проф. Рашбе две картины русских художников, продал я свою хрустальную старинную люстру, стар[инный] рояль и этажерку инженеру Рейху, который около 2-х лет [назад] выехал в г.Ленинград.

Кроме того, очень много своих вещей старины я продал в прежнее время через антиквара Золотницкого, имевшего магазин на Крещатике, и через другие комиссионные магазины. Продавал я в прежнее время свои вещи и антикварам, приезжавшим сюда из Ленинграда и Москвы, а именно гр.Явичу и гр.Мильштейну. С момента операций Госторга в этой области эти лица, боясь ответственности за покупку вещей, в г.Киев уже не приезжали и не приезжают. Сейчас я слышал, что гр.Явич арестован. Слышал я, что покупку старинных вещей в Киеве также производили одно время и поляки из польского консульства, но вещи ничтожные по качеству и притом по очень низким ценам. У этих лиц я никогда не бывал и ни с кем из них никогда знаком не был.

О том, что делается вообще в Госторге в Экспортном Отделе у других лиц, я абсолютно ничего не знаю, так как мой Отдел совершенно изолирован от других операций Госторга, и я являюсь служащим не Госторга, а Ленинградской Конторы "Антиквариат", которая со мной сговорилась об условиях моей работы непосредственно и даже часто ведет переписку о делах не с Госторгом, а лично со мной.

Состою я при Госторге сравнительно немного времени. В 1928 году я служил там лишь шесть месяцев. Вторую половину года я не служил, а в 1929 г. служил с 13 Июня и по сегодняшний день и принят на службу временно на 3 месяца, а сейчас служба моя продлена до 1 Июня т[екущего] г[ода.] Со служащими Экспортного Отдела Госторга о каких-либо консульствах или о лицах консульского состава никогда разговоров я не вел. Единственный человек в Госторге, который в очень редких случаях говорил мне о консулах, есть гр.Ефименко, служащий швейцаром. Он иногда оказывает услуги по покупке билетов иностр[анным] подданным, уезжающим из Киева, и самим консулам. От него единственного я слышал, что Киевская контора приобрела автомобиль немецкого консула и передала его Губисполкому. Гр. Ефименко подрабатывает и у меня исполнением поручений по упаковке вещей и в это время рассказывает мне "госторговские новости".

Знаком ли кто-либо из наших служащих с кем-либо из консульского состава, я не знаю, равно не знаю, бывает ли кто-либо там, ибо уже больше года я там не бываю вовсе.

Закупка вещей на частном рынке идет незначительная. Закупаем у частных лиц мы ежемесячно на сумму до 1000 руб. Всего же заготовка определяется ежемесячно в сумме около 5000 руб., а в этом месяце дойдет до суммы 10 000 руб., причем почти вся эта сумма падает на закупки вещей в государ[ственных] учреждениях, а не у частных лиц. Вещи приносят или сами владельцы, или же сообщают свои адреса. Продают вещи иногда также и лица по поручению владельцев.

За все 12 лет революции я написал за границу лишь 2 письма. Одно из них в г.Париж два года тому назад гр.Гринбергу А.Г., служившему вместе со мной в библиотеке Музея искусств ВУАН, а и уехавшему в Париж лет 7 - 8 тому назад. Мне предложили купить в Киеве старинную головку, акварель, и я просил по фотографии передать знатокам, определить школу и эпоху этой картины, а также ценность одного кресла, но получил ответ, что по фотографиям экспертизу произвести нельзя. Во втором случае около года тому назад я написал письмо в Варшаву г. Сандальжи С.И., служившему вместе со мной с 1919 года в Киевской Картинной галерее секретарем и получившему разрешение на выезд с семьей как Турецкому подданному заграницу в 1926 или [19]27 годах.

Никаких других писем за все эти 12 лет заграницу я не писал. В моем антикварном отделе закупка ковров производится в ничтожном количестве. Так, за 10[-ти]месячный период н[ашей] работы мной закуплено ковров в госуд[арственных] учрежд[ениях] и у частных лиц не более как 12-15 штук. Никаких "поставщиков" ковров у меня не имеется. В той же комнате, где работаю я, есть и другой специалист Кустпромэкспорта, покупающий исключительно ковры в большом количестве. Я же покупаю исключительно очень старинные ковры, которых на рынке попадается мало.

Никаких покупок валютных, т.е. экспортных вещей помимо Госторга я не произвожу по той простой причине, что приглашен я на службу не постоянную, а временную, в зависимости от количества и качества закупленных мной для Антиквариата вещей, через 3 месяца срок моей службы за истечением договора прекращается и вопрос о продлении службы будет разрешен в Ленинграде в зависимости от ценности и количества закупленных мной за год вещей. Кроме того, нужно иметь в виду, что на антикварном рынке уже существует давно положение, при котором продать вещь здесь на месте в Киеве в данное время нет никакой возможности, так как всем известно, что частные лица - профессора-медики и инженеры - покупку предметов роскоши совсем прекратили, прекратили окончательно также покупку и те немногие лица из консульства, которые еще год тому назад кое-что покупали, но по дешевым ценам. Не приезжают также сюда и столичные антиквары. Таким образом, покупать вещи хотя бы и ценные для того только, чтобы их складывать до неизвестного момента, является нелогичным и требовало бы массы денег, которыми сейчас граждане УССР не обладают вообще в достаточном количестве. Около месяца тому назад из Ленинграда пришла переоценка около 40 предметов, закупленных мною по цене за всю партию в 2687 руб. (приблизительно), в Ленинграде комиссией специалистов - оценка в сумме 3967 руб., таким образом, при покупках мною даже в пределах цен на местном рынке соблюдена экономия в 1000 с чем-то рублей.

Я сейчас вспомнил еще один случай посещения мной немецкого консула и продажи ему одной из вещей Киевского Госторга. Дело было так. В Киев была привезена редкая по красоте кровать красного дерева, до революции принадлежавшая б[ывшей] кн. Щербатовой в г.Немирове. Ввиду того, что единственная присланная в то время из Харькова большая информация гласила о том, что и кровати старинные с прекрасной отделкой эпохи ампир имеют ценность на заграничном рынке, кровать эта была нами закуплена за сумму 275 руб. Приехавшая спустя три месяца комиссия приемочная из Ленинграда в лице т.Ильина и т.Глазунова не могла точно сказать, является ли эта кровать экспортной или нет, а пообещала сообщить нам свое решение по этому вопросу из Ленинграда. Долго мы не получали ответа и только после настойчивых напоминаний получили ответ, что кровать вообще не экспортна. По указанию т.Белоцерковского Е.Г. я зашел в консульство и предложил консулу Зоммеру осмотреть эту кровать, стоявшую у нас на складе, и через день он приехал и купил у нас эту кровать за 400 руб. Таким образом, мы избегли возможных убытков и даже имели прибыль на этой неэкспортной вещи. Это было, если я не ошибаюсь, в конце 1928 года.

Из числа закупленных мною и в 1929 году старинных вещей часть их, приблизительно на сумму рублей 200, была признана в следующий приезд эксперта Ленинграда т.Глазунова не экспортной. Такое его заключение касалось 3 фигурок бронзовых божков (Буд[д]), купленных мною в Харькове за 60 руб., 2 ковров украинских стоимостью в 110 руб. и одной вазочки серебр[яной] ампир, стоимостью 22 р. 50 к. Ввиду этого мною были приняты меры к продаже этих вещей на внутреннем рынке, и сумма, затраченная на покупку, целиком была выплачена и внесена мной на счет Госторга.

Эксперт т.Глазунов приезжал текущим летом в Харьков, где я его встретил по вызову Харьковского Укргосторга для оценки и выбора в музеях Украины вещей, годных для экспорта, на сумму 400000. Такое решение было вынесено постановлением РКИ Украины. Была составлена комиссия в составе представителя Главнауки т.Дубровского В.В., оценщиков т.Глазунова и меня. В течение 13/4 месяца мы объезжали лучшие музеи Украины и отметили вещи, годные для экспорта на эту сумму, в том числе в одном Киеве вещей по минимальной оценке на сумму до 160 тысяч. Тем не менее Наркомпрос не разрешил к вывозу и продаже часть намеченных нами вещей на сумму около 170000. Но из группы полученных нами вещей две картины, взятые нами из Киевского музея и оцененные в 500 руб. пара были переоценены в г.Ленинграде комиссией Эрмитажа, признаны произведениями известного франц[узского] мастера 18 века Гюбера Робера и оценены этой комиссией в 50000 рубл. Вслед за высылкой этих картин я писал в Ленинград о том, что я нашел данные, которые дают значительное основание считать их произведениями именно Гюбера Робера.

Что касается до отношений, существовавших в Киевском Госторге в Экспортном Отделе, то, как я уже указал выше, бывал я в помещениях, занимаемых другими отделами, редко, с лицами, стоявшими во главе этих отделов, разговаривал редко и даже не знал и не знаю до сих пор имени и отчества некоторых из этих лиц. Бывают они в нашем помещении сравнительно редко, так как при каждом отделе имеются свои складочные помещения, большую часть времени они проводят в этих складах, а не у нас в конторе.

Что касается до возможности покупки мной вещей, годных для экспорта, для себя лично, а не Госторга, то должен указать на следующую абсурдность таких предположений. Прежде всего, главная моя заинтересованность заключается не в мифической возможности заработка на какой-либо из таких вещей, которые сейчас вообще, помимо Госторгов, не находят совершенно покупателей, а в увеличении до максимума таких вещей по заготовке Госторга, ибо главная моя заинтересованность заключается в закреплении за собой места в будущем, которое прекрасно оплачивается и представляет собой найбольшую ценность, чем те ничтожные заработки на вещах, которые сейчас в громадном большинстве вообще не могут быть реализованы на наших рынках. Причины, которые создали такое напряженное состояние, заключаются в том, что уже давно идут разговоры о коллективизации быта и о прикреплении мебели к квартирам и т.п.

Ввиду того, что Фининспектурой в последнее время были приняты очень значительные меры репрессивного характера в отношении лиц, продававших вещи Госторгу (вызов в Финотдел, наложение налога и т.п.), вообще предложение таких вещей на частном рынке уменьшалось с каждым месяцем. Не так давно нами получен был из Ленинграда протокол совещания контор "Антиквариат", из которого видно, что такое же напряженное положение создалось и на Ленинградском и Московском рынках, где закупка антиквариата с 70000 руб. в месяц упала до 7000 руб. в месяц, причем для устранения этих недочетов этим совещанием было постановлено совершенно отказаться от системы требования счетов от лиц, продающих вещи. На наш запрос, каким способом осуществить эту систему закупок, нами получен был на этих днях ответ от конторы "Антиквариат" о том, что постановлением Совета Народных Комиссаров, от какого именно числа, я не помню, и распоряжением Наркомфина РСФСР закупка предметов старины и искусства освобождена от представления счетов, а потому конторе Госторга УССР надлежит также добиться таких прав перед своими высшими учреждениями. В мое отсутствие во время выезда моего в Прилуки, по телеграмме Админотдела, Управл[яющим] нашей Конторой т.Касьяненко была послана бумага об этом в соответствующие высшие учреждения г.Харькова. План заготовки мной для экспорта антиквариата определен был в сумме 65000 рублей за год. Благодаря принятым исключительно мной мерам, по получении от Наркомвнутдела в Харькове распоряжения о передаче церковных тканей Админотделами не в утиль, как это было раньше, а нам для экспорта, в последний месяц мне удалось поднять заготовку по моему отделу с 5000 р. в месяц до почти 10000. Так, в последнюю мою поездку в Прилуки в Админотделе мною принято тканей на сумму 6000 [рублей], которые этими днями прибудут к нам в Киев. Таким образом, можно считать, что план заготовки годовой не только будет выполнен, но даже превзойден.

Считаю нужным еще отметить для ясности, что по имеющимся у нас более-менее точным указаниям, что нам следует покупать, которые от поры до времени меняются, вещи, которые могут быть экспортируемы, почти все относятся к эпохе 17 или 18 века, т.е. вещи, очень редко теперь встречающиеся не только на частном рынке, но и в музеях. Покупка мебели красного дерева и карельской березы эпохи начала ХІХ века, которую сейчас можно было бы еще найти как в городе, так и провинции, покупать нам для экспорта совершенно запрещено. На последнем совещании Антиквариата были предложения за то, чтобы пустить в экспорт и менее ценные, но старинные вещи, но в окончательном результате предложение это принято не было.

Кроме того, мной получены новые указания тех вещей, которые следует нам закупать, причем круг таковых этим новым распоряжением еще более сужен, а именно, нам запрещена закупка почти всех старинных картин, как как спроса на них за границей нет. Разрешена закупка лишь картин, продажа которых заграницей может дать не меньше 5000 руб.

Около 3[-х] лет тому назад я был арестован следователем ГПУ товарищем Казбеком по обвинению в преступлении, касающемся хищения вещей из государств[енных] учреждений. Судя по производившемуся допросу, который закончен не был, так как до окончания [следствия] я выпущен был на свободу под подписку, речь шла о нескольких обменах старинных вещей в Киевском Историч[еском] Музее. Просидел я под следствием 1 месяц и 14 дей, а затем был выпущен. Дело перешло к суд[ебному] следователю, который допроса меня не производил, а дело отправил на прекращение. Прокуратура это постановление утвердила.

Поступил я на службу в Киевскую контору Госторга в марте месяце 1928 года следующим образом: в одно из посещений мной комиссионного магазина один из служащих там, фамилию которого я не помню, сообщил мне, что при конторе Госторга открывается новое отделение по закупке старинных вещей, причем добавил, что неизвестный им представитель Госторга заходил к ним в магазин и спрашивал, кто в Киеве мог бы быть назначен ими на должность агента по закупке. По словам этого лица, служащие магазина указывали и рекомендовали на эту должность именно меня и советовали мне зайти в контору Госторга. Я так и поступил. Прийдя в Госторг, мне указали на лицо уполномоченное вести переговоры о приеме на службу антиквара. Этим лицом оказался Е.Г.Белоцерковский. Я объяснил, что пришел проситься на место агента по закупке старинных вещей. По предложению т.Белоцерковского, я подал свое заявление с приложением служебных документов. С тех пор прошло около двух недель.

Я наведывался много раз в Госторг и, наконец, узнал, что прошла моя кандидатура. Между прочим, на эту же должность хотели поступить профес[сор] Макаренко и гр. Быстрицкий.

Прослужил я на этой службе недолго, месяцев около 6-ти. Вещи старинные разыскивал и брал для осмотра я. Еженедельно, а также эпизодически, по мере накопления вещей, собиралась комиссия в составе директоров киевских музеев - проф. Эрнста, Гилярова и Куринного (9), которая осматривала эти вещи, ценила и покупала их, а некоторые признавала негодными и возвращала владельцам.

Через 6 месяцев последовала из Харькова телеграмма о прекращении закупок впредь до приезда Ленинградской Комиссии, которая осмотрит закупленное и даст инструкции о том, что покупать. В этом заключалась главная причина неудачных покупок Госторга. Разрешение на покупку вещей было предоставлено всем малым провинциальным конторам и не указано совсем, что покупать и чего не покупать. Между прочим, приехавшая к нам в Киев через месяц комиссия произвела осмотр наших закупок и приняла для экспорта около 80% закупленных нами вещей. После этого закупка вещей еще продолжалась около месяца, а затем сделка с конторой "Антиквариат" и Укргосторгом по реализации этих вещей была рас[с]троена и вновь заключена Укргосторгом с фирмой Совпольторг. Ввиду того, что Совпольторг вскоре покупку и продажу старин[ных] вещей прекратил, дело это распалось совсем и окончательно.

Спустя месяца пять-шесть в Киев приехал некий, назвавшийся гр. Скворцовым или Соколовым, если я не ошибаюсь, и зашел ко мне на квартиру. Он представился мне служащим главной конторы "Антиквариат" в Москве. По его словам, фирма хотела бы иметь на Украине агента по закупке старинных вещей, слышала о моих знаниях этого дела, а потому он просит сообщить, согласен ли буду я принципиально принять это место и, в случае вызова, приеду ли я в Москву. Ввиду того, что я был без работы, я согласился на это предложение. Спустя месяц или два я неожиданно получил телеграмму от Антиквариата с вызовом меня в Москву. Ввиду болезни у меня носа (рак) я не мог выехать сейчас. После этого я получил вторую телеграмму, вместо ответа на каковую я выехал в г.Москву. Там в конторе я вел переговоры с директором "Антиквариата" Гинзбургом. Переговоры закончились приемом меня на службу. В переговорах принимал участие и заместитель директора т.Брук. По завершении переговоров я вместе с т.Бруком выехали в г.Киев для осмотра ценной мебели в б.имении Щербатовой в г.Немирове, а затем т.Брук выехал в г.Харьков, где и заключил с Укргосторгом договор на закупку старины в пределах Украины.

В бытность мою в г.Житомире в первый раз в 1928 году вместе с комиссией по отбору для экспорта вещей Житомирских музеев, в которую входили т.т. Эрнст (в качестве охраны старины) и Белоцерковский, заведовавший группой антиквариата, разыгрался такой инциндент. В музее - картинной галлерее в Житомире нас встретили представитель Губполитпросвета, фамилии которого я сейчас не помню, и хранитель галлереи т.Антонов. Когда мы объяснили этим лицам цель нашего приезда - наметить лишь вещи, годные для экспорта, а не брать их с собой, эти лица стали протестовать вплоть до отказа показать нам музей, и только вмешательство т.Эрнста, подчеркнувшего свою роль инспектора по охране музеев, позволило нам осмотреть вещи.

Отметка каких-либо вещей вызывала бурю негодования со стороны т.Антонова. По выходе нашем из музея по нашему адресу из уст представителя Губполитпросвета извергались оскорбительные и ругательные фразы, вроде "грабителей" и т.п. Я тогда же указывал т.Белоцерковскому на необходимость обратить серьезное внимание на этот инцидент. Надо сказать, что во второй наш приезд в г.Житомир, в присутствии т.Зуммера, гр. Антонов держал себя уже вполне корректно.

Участвовал я также в комиссиях по изъятию ценностей из Лаврского музея, Картинной галлереи и Музея ВУАНа в Киеве. В первый раз из Лаврского музея нами было изъято много парчи церковной старинной, бриллиантовых оправ на икону, частично золото и серебр[яные] немецкие кружки. Во второй раз золотая чаша весом около 10 фунтов, много парчевых риз (около 150 шт[ук], три серебр[яные] предмета (кружки) и слоновой кости иконка. Из Картинной галлереи были взяты картины, бронза 18 века и мебель. В Музее ВУАНа две картины Кранаха ("Адам и Ева") ценностью в 30000 руб., 2 картины Гюбер[а] Робера, оцененные в 50000 руб., портрет мужской, оцененный в 3000 руб. и много других картин.

В Киеве у частных лиц мною покупались вещи: у гр. Работниковой 4 серебр[яные] кружки и комод, у инж[енера] Ицковского несколько ковров украинских, у гр.Розмитальского 2 цветные английские гравюры, у гр. Быстрицкого два куска парчи, большое серебр[яное] блюдо, у гр. Чигирика в Полтаве несколько ковров украинских, у гр. Воронова, привезшего ковер русский обюссон из Пирятина, серебро, столик старинный у гр. Бартельди, у гр. Фиксман (10) - три золоченых стула, у гр. Ярошецкого - два комодика Л[юдовика]-16, у ксендза в г.Виннице и др[угих] лиц, фамилии которых я сейчас не помню, ибо они приходили к нам в контору и там называли фамилии мне совершенно незнакомые. Все эти лица выдавали расписки, на которых имеется указание фамилии и точного адреса. Кроме того, адрес и фамилия продавца находятся в моей инвентарной книге. Вообще, повторяю, закупок у частных лиц произведено было мной на сравнительно небольшую сумму из всей суммы заготовки тысяч в 40 - 45 - на сумму тысяч 6. Остальное все закуплено в госуд[арственных] предприятиях и учреждениях.

Вспоминаю еще продавцов: инж. Бодунгена в Виннице, там же в Виннице гр. Бойко и гр.Ребельский; в г. Киеве гр. Ф.Ф.Кундеревич, В.Шафиров, гр. Асс в Харькове, гр. Левитская в г.Киеве, гр. А.Кример (11) в Киеве, там же инж. Тульчинский.

Многие фамилии продавцов я сейчас забыл, но решительно все они записаны в моей настольной инвентарной книге, с указанием их точного адреса.

Поездки мои с Комиссией по музеям Украины продолжались в течении 1 месяца с лишним. Первый отбор вещей мы произвели в Харьковском музее, где отобрали лучшие рисунки заграничных мастеров, а также гравюры мастера 16-го века Дюрера, около 60 штук. После этого мы с Комиссией выехали в Сумы, где тоже произвели отбор вещей, годных для экспорта. В Сумах вещей оказалось на небольшую сумму. Я забыл еще сказать, что в г.Харькове в экспортном отделе, где давались инструкции, как производить отбор вещей, этим делом ведал т.[Юлий Михайлович (12)] Газенпуд. Последний для этой цели вызвал не меня, а т.Глазунова из Ленинграда. Я же был в это время в Харькове случайно, так как по соглашению с Харьковской конторой решено было сделать пробную публикацию о закупке Госторгом старинных вещей в г.Харькове, и я приехал туда после публикации на несколько дней для закупки. С Глазуновым я встретился в г.Харькове на улице, а затем мы пошли в контору. Т.Глазунов просил и меня включить в эту комиссию, так как я знаю содержание украинских музеев и могу указать, во-первых, те музеи, где имеются вещи, годные для экспорта, дабы не совершать излишних поездок по провинциальным городам, а с другой стороны, быть полезным для определения того, является ли данная вещь действительно подлинной, а не поддельной, так как такое определение является во многих случаях чрезвычайно трудным, и возможны ошибки. Перед поездкой в музей т.Газенпуд информировал нас о том, что решение правительства о выделении из музеев лучших вещей именно на сумму 400000 является непоколебимым, а потому мы должны быть непоколебимы в вопросе об отборе вещей на эту именно сумму и притом лучших. Т.Глазунов при этом спросил, как же быть в отношении исторических ценностей, и получил ответ от т.Газенпуда, что и таковых не следует жалеть, а обязательно помещать в списки, так как сумма вещей на 400000 является обязательной.

В дальнейшем председателем Комиссии т.Дубровским нам вменено было в обязанность при составлении списков отобранных вещей перед нашей подписью обязательно вписывать фразу: "В данном музее никаких других годных для экспорта вещей не имеется".

Я еще забыл упомянуть о том, что когда в Харькове в помещении Госторга т.Глазунов стал настаивать на том, чтобы вместе с комиссией по отбору вещей поехал бы и я как лицо, знающее содержание украинских музеев, то я, имея задание от фирмы "Антиквариат" по закупке вещей лишь на частном рынке и понимая, что такая поездка отнимет у меня очень много времени, между тем как я был принят на службу на пробные 3 месяца с тем, что если закупка окажется подходящей и при том ежемесячно будет производиться на значительную сумму, стал упорно от этой поездки отказываться, так как это несомненно должно было отразиться на количестве частн[ых] закупок. Ввиду того, что Глазунов упорно настаивал и требовал этого, я вынужден был согласиться, но только поставил условием, чтобы Глазуновым было затребовано из Москвы (контора "Антиквариат" находилась тогда в Москве) разрешение на такую мою поездку с указанием, что я вынужден буду на значи[ельное] время прекратить скупку вещей на частном рынке. Действительно, по приезде нашем в г.Киев т.Глазунов показал мне письмо директора "Антиквариата" Гинзбурга, в котором последний предписывал мне поездку мою совместно с комиссией.

После Сум мы выехали в б[ывшее] имение Наталиевку, где хранились в одном из домов вещи б[ывшие] Харитоненко и устроен музей. В Наталиевке имеется и построенная Харитоненко церковь-музей. В доме б[ывшем] Харитоненко вещи оказались новейшего производства, и мы их в списки не внесли. В церкви же той же Наталиевки имелось большое количество очень старинных икон, начиная с 11 века. Ввиду того, что в то еще время не имелось точной инструкции относительно того, имеют ли сбыт за границей наши старин[ные] иконы, мы решили отобрать не все иконы, а лишь небольшую часть, а именно 6 или 7 штук, что нами и было исполнено. После этого мы выехали в г.Полтаву, где имеется два музея - исторический и картинная галлерея. В первом из них мы отобрали часть украинских ковров с европейским подражательным рисунком как наиболее ходкий материал для заграничного рынка, 2 серебр[яные] кружки старинные и золотой клад - раскопки, которые очень ценятся на заграничном рынке. Если я не ошибаюсь, раскопки мы оценили в 3000 руб. Необходимо упомянуть, что т.Глазуновым еще в г.Харькове было [объявлено], что оценку вещей он будет производить минимальную с тем, что в г.Ленинграде, куда вещи будут направлены, соберется комиссия, которая все эти вещи переоценит.

В картинной галлерее г.Полтавы вся выставленная коллекция картин, мебели и бронзы оказалась невысокой ценности и абсолютно непригодной для экспорта. Нами занесены были в списки лишь 2 картины. После этого комиссия выехала через Киев в г.Чернигов, где сосредоточены, главным образом, украинские ценности и имеется громадный музей.

Директором там состоит т.Вайнштейн, который очень волновался и нервничал при осмотре нами музея. В этом музее мы отобрали вещей на небольшую сумму, так как вещей, имеющих спрос на заграничном рынке, оказалось здесь немного. Из картин мы отметили лишь 1 портрет, затем один столик 18 века, затем мы отметили 3 персидских ковра рваных, но ценных и старинных, а также 2 десятка старинных церковных риз. Всего там отмечено было нами вещей на сумму тысячи 3. При занесении вещей в списки т.Вайнштейн очень волновался и все время говорил, что все равно он сделает так, что Исполком вещи эти не выдаст. Мы же указали ему на то, что мы исполняем лишь возложенную на нас обязанность указать и занести в списки то, что может быть по условиям времени продано на заграничном рынке, т.е. входит в список вещей заграничного требования, а решение же вопроса о взятии или оставлении этих вещей в музее нам не принадлежит. Из Чернигова мы вернулись в Киев, где приступили к осмотру Киевских музеев, где валютных вещей оказалось на наибольшую сумму. В Киеве председателем комиссии был т.Дубровский, чередовавшийся с профес. Зуммером в наших поездках.

В Лаврском музее находились несколько чрезвычайно ценных икон (13) первых времен христианства. При решении вопроса, следует ли заносить в списки такие редчайшие, исторические предметы, мы сочли нужным особо запросить представителя Главнауки, который категорически заявил, что мы должны заносить в списки решительно все, что может быть реализовано на заграничном рынке, так как нам поручена только эта работа, а не решение вопроса о том, что следует в музеях оставить, а что взять, так как эти вопросы будут решены высшими инстанциями в г.Харькове. В Лаврском музее хранится громаднейшее количество священнических и диаконских риз. По условиям заграничного рынка они являются ходкими и ценными предметами. Из числа риз мы занесли в списки около 120-130 предметов, затем занесли в списки золотую чашу весом около 10 фунтов, оцененную нами в 25000 руб. и некоторое количество старинных икон. После этого мы перешли к работе в других киевских музеях, о которых я изложил выше. На самую меньшую сумму вещей было отобрано нами в 1-м Государств[енном] Историческом музее. Здесь занесена была нами в список мебель старинная, а также несколько предметов серебра.

После того, как списки вещей всех музеев были нами закончены, комиссия разъехалась и прекратила свое существование. Это было в августе месяце [1928 года]. В конце сентября месяца меня вызвал к себе Управл[яющий] конторой Госторга т.Касьяненко и объявил, что я, под личную мою ответственность, обязан в течении оставшихся до 1-[го] Октября десяти дней упаковать в ударном порядке все музейные вещи и отправить их в Ленинград. Я занялся приглашением упаковщиков и [мы] приняли все меры к тому, чтобы выполнить это поручение в срок, что мною и было исполнено. Вещи наиболее ценные, как картины Кранаха стоимостью 30000, а также чаша золотая в 25000 руб., были отправлены мной в Ленинград для безопасности через Киевское ГПУ.

Работа моя в Киевском Госторге по закупке старины производилась следующим образом: я дал объявление в газетах о покупках нами старины, и публика стала носить вещи. Вещей, годных для экспорта, в частных руках сейчас имеется немного. Кроме того, мною производились осмотры клубов, госуд[арственных] учреждений, где могли случайно сохраниться такие вещи. Так, в детском клубе на ул.Трехсвятительской в доме № 14 или 17 мной была найдена и взята для Госторга за сумму 120 руб. люстра хрустальная 18 века стиля Людов[ика] 15-го. Люстра эта уже давно отправлена в Ленинград.

Кроме того, я совершал поездки в некоторые провинциальные города, где имелись от контор сведения о наличности стар[инных] вещей. Так, я был вызван в Винницу конторой Госторга, где закупил коллекцию картин и мебели.

Месяцев пять тому назад из Ленинграда приезжал от Антиквариата инстуктор т.Найдис, который сообщил мне, что в настоящее время за границей имеется консорциум антикваров, который интересуется и предлагает закупить у Антиквариата не только старинные священнические костюмы (парчу и шелк), но и новые, т.е. конца 19[-го] века, которых изобилие в наших церквах. Этот товарищ специально прибыл из Москвы, чтобы узнать, сколько таких предметов может оказаться на Украине. Я ему ответил, что количество их значительное и что в случае предписания о закупке этих предметов можно принять меры к увеличению этого экспорта до очень крупных размеров. По получении предписания из Москвы о закупке этих новых церковных тканей и присылки лимитных цен я съездил в Харьков, где был в Наркомвнуделе и добился циркуляра о продаже этих вещей, после закрытия церкви, исключительно Госторгу. В настоящее время наш Госторг завален предложениями окружных Админотделов о закупке этих вещей, и оборот наш достиг очень крупных ежемесячных размеров в этой области.

Что касается до моих родственных отношений, то у моей жены имелось 2 брата, оба студенты, призванные на военную службу в конце империалистической войны в 1916 году. Из них один (14) военный летчик в Гатчине, в 1918 году прибыл в Киев и здесь при занятии Киева петлюровцами последними заточен был [в] Педагогический музей, где и умер от воспаления легких, а другой (15) тогда же из музея был отправлен по соглашению немцев с украинцами добровольно за границу и с тех пор не возвращался, сейчас где-то в Польше служит на заводе. Сестра моей жены учится в Ленинграде в консерватории и дает уроки музыки (16).

Один из моих братьев (17) психически больной с 1900 года, сейчас ему 60 лет и он живет со старухой-матерью 87 лет на даче в Константиновке за Пущей Водицей. Другой мой брат (18) 8 - 9 лет служил секретарем у Киевского прокурора, в этом году он ушел со службы, а сейчас он служит юрисконсультом в Брусилове.

Антиквара Явича из Ленинграда [в] последний раз я видел на улице в Киеве летом 1929 года, он сообщил мне, что приехал на одни сутки, чтобы рас[с]читаться и забрать оставленные им здесь в Киеве свои картины. Через день ко мне на службу явилась некая гр. Работникова, у которой я торговал очень интересный комод 18 века с бронзой и предлагал за него 350 руб., и сообщила, что явившийся к ней неизвестный, которому она сообщила о моей цене, предлагает за комод 400 руб. и просит через 2-3 часа дать ему ответ положительный или отрицательный. Ввиду того, что она дала обещание продать этот комод через меня Госторгу, она просит сообщить, беру ли я комод или нет за эту сумму. Сопоставляя факт приезда Явича с этим инцидентом, я догадался, что покупателем на эту сумму мог быть только Явич, стал настаивать, чтобы она указала мне фамилии и в конце концов она созналась, что это был Явич. Я сейчас же внес деньги - 400 руб. и комод отвез в Госторг, а затем отправил в Ленинград. Работникова живет: ул. Рейтарская д. 35, кв. 1419. С гр. Трипольским я знаком давно, но вот уже более 4[-х] лет, как я его вижу чрезвычайно редко. В этом году встречался с ним один лишь раз в Лаврском музее, где он работает реставратором.

Считаю необходимым особо отметить, что, выполняя сейчас государствен[ные] обязанности по увеличению экспорта скупкой как церковных риз православных, так и всевозможных религиозных культных вещей еврейского обряда, которые я закупаю в изобилии и которые закупаются по хорошим ценам на америк[анском] рынке, я навлек несомненно на себя страшную ненависть весьма многих людей, которые скрытно продолжают быть религиозными людьми20.

Самый факт того, что, будучи православным человеком21, я вот уже более 3 месяцев объезжаю церкви и собственноручно срываю в церквах иконы и проч[ее] и этим навлекаю на себя ненависть религиозных людей, будучи в их глазах святотатцем, должно служить доказательством того, что к своим обязанностям перед государством я отношусь честно.

Считаю нужным подробно описать, как я добился издания циркуляра Наркомвнудела о продаже церковных вещей нам. После приезда инструктора Найдиса и сообщения о необходимости закупки новых риз я съездил в Нежин, где в бытность мою в прошлом году в Админотделе в сарае я видел много церковных риз. С представителем Нежинской конторы товарищем, фамилию которого я сейчас не помню, мы отправились в Админотдел, где товарищ секретарь очень неохотно дал разрешение на их осмотр. Эти церковные ризы лежали в сарае в сундуке. Когда открыли сундуки и стали вынимать очень хорошие и ценные ризы, на дне ящика оказалось 2 крысинах выводка. Из сундука стали выскакивать одна за другой несколько громадных крыс, а на дне в гнездах несколько десятков маленьких крысят. Всю эту партию риз по нашим лимитным ценам я оценил в 890 рублей и предложил начальнику Админотдела нам продать для экспорта. Начальник Админотдела сказал, что этот вопрос он согласует на совещании и велел мне прийти через 3 часа. Когда я пришел в назначенное время, меня встретил секретарь, который заявил, что Админотдел риз этих нам не продаст, так как имеется циркуляр Наркомвнудела о том, чтобы такие вещи исключительно передавать утилизационному заводу на выжигу22. Кроме того, в Нежине у Инспектуры Наробраза я тоже нашел партию шелковых риз из бывш[его] монастыря. За год до того я видел эту партию, она состояла из массы риз и хранилась в здании музея. Директор музея т.[Иван Георгиевич] Спасский, который и на этот раз показал мне эти ризы, на мой вопрос, почему количество их уменьшилось, объяснил, что часть их пошла на отделку мебели в клубах, кинематографах и т.п. Я пошел к инспектору Наробраза и просил его продать нам остатки риз, но согласия его на продажу их не получил.

Уезжая в тот же день из Нежина, я поручил товарищу, командированному ко мне из местного Госторга, добиться продажи этих риз нам и оставил в конторе подтвердительную записку о закупке их. Прошло много времени, а разрешения на продажу этих риз мы так и не получили. Тогда я составил на имя Р[абоче-] К[рестьянской] И[нспекции] г.Нежина отношение, в котором изложил мотивы, заставляющие нас добиваться закупки этих риз для экспорта, и передал это дело на их разрешение. Через месяц мы получили эти ризы из Нежинской конторы, так как последовало согласие Админотдела на их продажу. Инспектура же Наробраза так нам своих риз и не продала. Встречая, таким образом, препятствия в проведении кампании по закупке риз, которая, как сейчас и оказалось, является весьма значительной и рентабельной, я решил, что необходимо добиться изменения инструкции НКВ[Д] о порядке их ликвидации, ибо такие инциденты могли быть и в других местах. Будучи в г.Харькове, я вместе с т.Газенпудом зашли к старш[ему] инспектору культов, и я изложил ему характер нашей просьбы. Кроме того, об этом я писал и в Москву Антиквариату, который сообщил, что этот вопрос в РСФСР уже разрешен в положительном смысле во всей республике и что по этому поводу они обратились якобы с письмом и к Украинскому Н[ар]К[ом]Внуделу. Инспектор нам сообщил, что пока письмо Антиквариата ими не получено, а вопрос о продаже риз Госторгу для экспорта он поставит на обсуждение в ближайшие дни. Тем не менее время шло, а циркуляра не было. Вскоре в Киев приехала референт Харьковского Наркомторга т.Ростовская. У нас состоялось с ней совещание при участии т.Белоцерковского, где я доложил о чрезвычайной важности добиться циркуляра НКВД и указал, что при этих условиях наша заготовка может в течение полгода увеличиться на сумму тысяч 30. Спустя месяц после выезда т.Ростовской в бытность мою в одном из окружных городов я узнал, что этот циркуляр уже издан.

Между прочим, во время пребывания нашего по отбору вещей из музеев в г. Днепропетровске, с целью розыска церковных риз, я зашел специально к инспектору культов т.Николаевскому и от него узнал, что незадолго до того им была передана значительная часть церковных риз местным клубам. Я просил его указать мне место, где они находятся, и узнал, что часть находится в клубе профсоюзов. Я сейчас же отправился туда и когда обратился в клуб союзов, то там узнал, что вся эта партия уже разобрана и порезана на части. Таким образом, спасти эту партию не представилось возможным. Чтобы избежать таких случаев, я, по приезде в Киев, сейчас же написал всем Админотделам о том, что Киевская контора интересуется закупкой риз, платит по твердой цене и в случае наличия запасов мы просим нас извещать. После этого последовало массовое сообщение со всех округов о наличности в продаже риз. Ввиду того, что контора "Антиквариат" в Киеве при Госторге состояла из одного лишь человека - меня, на которого падала масса обязанностей, и агента по розыску вещей в городе и провинции, счетовода, упаковщика вещей и отправителя грузов в Ленинград при массе бумаг, а также массы вызовов в провинцию по требованию Админотделов, что в столицах выполняется целым штатов сотрудников, я не успевал объезжать все места. В настоящий момент в конторе Госторга лежат срочные телеграфные вызовы меня в Днепропетровск, Кременчуг, Старобельск, Мариуполь, Черкассы, Ромны и Чернигов.

Последнюю поездку [перед самым арестом] я совершил в г.Прилуки, ввиду того, что получены были две срочные телеграммы и вызов меня по телефону. В Прилуках, в день приезда, несмотря на страшную распутицу в дороге из-за весеннего таяния снегов, я совершил поездку в Густынский монастырь, где, по словам инспектора Админотдела т. Ильченко, было сложено парчи и риз на громадную цену. Ввиду того, что там размещена колония беспризорных, с другой же стороны, собор стоял с выбитыми окнами и на ризы насыпало снегу, являлась опасность, что при таянии снегов материя, находящаяся там, может сгнить. К вечеру мы вернулись обратно, причем по дороге несколько раз падали из брички из-за ужасной дороги. Несмотря на это, на следующий день я опять выехал туда, за 10 верст от города с двумя работницами и одним работником. Ввиду того, что работу по отборке и оценке в этот день закончить не пришлось, я остался ночевать в монастыре с работником, а двух девушек с половиной груза отправил в Прилуки. Всего мною в течение 4 дней закуплено товара на сумму 6000 руб.

По поводу лично переданных мной товарищу уполномоченному 16 долларов и одной золотой десятки сообщаю: товарищ уполномоченный произвел обыск в запертом моем ящике, где ничего не нашел. После этого он спросил, где у меня имеются ценности. На это я вынул сам эти 16 дол[л]аров и 1 десятку из того ящика, где он уже произвел обыск, и передал ему.

1 десятка оставалась у меня от продажи в 1920 году одному приезжавшему москвичу из моей старинной коллекции гравюр за 5 золотых десяток, а 16 долларов я купил у моего знакомого, сослуживца по Госиздату, складам УТО тов. Прончука, в 1926 году, когда я служил на этих складах, который, нуждаясь в деньгах, просил меня их разменять. Я взял их для размена, но сам купил, так как имел тогда излишек денег и считал тогда более выгодным держать их не в советской валюте, а в иностранной.

С гражд[анином] Золотницким М[оисеем] Абр[амовичем], имевшим магазин антикварный на Крещатике до 1926 года, я познакомился очень давно, лет двадцать тому назад. Он имел очень долгое время антикварный магазин на Крещатике, на углу Институтской. Будучи любителем старины и собирателем, я часто заходил как к нему в магазин, так и в магазин брата его Золотницкого Я.А. До последнего времени Золотницкий Моисей Абрамович продолжал держать магазин драгоценностей и антиквариата, а затем получил разрешение на выезд во Францию, куда и выехал, а там уже и умер. Золотницкий был очень интереснымрас[с]казчиком о старине, и я был с ним как со многими антикварами в большой дружбе, а так как магазин его был в центральном месте, на ул. Воровского 23, то, проходя мимо, я часто заходил к нему.

С гр. Быстрицким М.С. я познакомился в г.Одессе, в бытность мою там с санлетучкой во время занятия Киева поляками. Брат его имел там антикварно-комиссионный магазин, и я, проходя по городу и видя вывеску этого магазина, зашел и познакомился там с ним как с антикваром. Года, кажется, через два он приехал сюда в Киев и занялся антикварными делами.

На этой почве мне приходилось в городе с ним встречаться. Ввиду того, что этим делом он занимается уже много лет, он является большим знатоком и полезным человеком в смысле возможности отыскания хороших и подходящих вещей для экспорта.

Когда операции в Госторге по закупке антиквариата были прекращены, при Госторге оставалось отделение по закупке лишь ковров. И вот, после моего ухода т.Быстрицкий был приглашен в Госторг в качестве агента для разъездов по закупке ковров, и ему были даны деньги в сумме, кажется, 2000 для закупки ковров. Он тоже поставлял нам старинные предметы, часть которых браковалась, а часть годных для экспорта нами покупалась.

Не так давно мною было получено от ленинградской конторы "Антиквариата" сообщение о том, что гр. Быстрицкий подал заявление конторе о желании служить конторе в качестве агента по разъездам для закупки старинных вещей, и меня просили сообщить мнение по этому поводу, а также способе привлечения т. Быстрицкого на работу.

Я сообщил, что гр. Быстрицкий является человеком безусловно очень опытным в смысле как розыскивания, так и определения старинных вещей, имея 30-летний опыт, но что привлечение его на службу возможно лишь на условиях комиссионера с очень малым окладом в сумме 30 руб. в месяц, каковые типы договоров у нас в Госторге имеются и уплатой 10% вознаграждения от суммы доставленных вещей по роспискам продавцов; при этом я указал, что таковой договор необходимо ограничить сроком не более 3 месяцев, чтобы видеть, какие результаты дадут его поездки, и в случае невыгодности его работы для Госторга иметь возможность прекратить действие договора.

Контора "Антиквариат" дала свое согласие, о чем я и сообщил Быстрицкому, но оказалось, что гр.Быстрицкий за это время получил какое-то более выгодное служебное предложение, а потому от поступления на службу в Госторг на этих условиях он отказался.

В[п]лоть до последнего времени, т.е. до момента переговор[ов] о принятии его на службу в качестве разъездного агента, гр. Быстрицкий месяцами не заходил в контору и вещи доставлял в контору в очень малом количестве. По-видимому, он розыскивал вещи неэкспортного характера, а потому таковые нам не приносил. Иногда, но очень редко, за вещами он ездил и в провинцию, но куда именно я не знаю, так как вообще у антикваров существует обычай скрывать места обнаружения товара, так как бывали случаи, что один перебивает вещи у другого в хорошем пункте. Не так давно мы получили от конторы "Антиквариат" указание на то, что для развития закупок на Украине необходимо последовать примеру ленинградской конторы и завести сеть разъездных агентов, причем указывалось, что уплата таким лицам жалования должна быть минимальная, а все содержание их должно составляться из процентного вознаграждения.

Гр.Быстрицкого я считал наиболее подходящим для этой роли не только потому, что он был наиболее знающим в области старины, но еще и потому, что при таких поездках агенту нужно давать деньги для закупок сравнительно большие, и в случае отсутствия товара или же неудачных покупок, что весьма возможно всегда, значительные расходы по теперешним разъездам могут вызвать растрату агентом части данных ему сумм. В этом отношениии из числа антикваров Быстрицкий выделялся тем, что у него на квартире имеется пианино Беккера и несколько других недвижимых вещей, ценность которых определяется в сумме 1000 - 1500 руб., и я имел в виду взять у него подписку об обязательстве возврата денег под залог этих вещей.

Глевасский

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ГЛЕВАССКОГО СЕРГЕЯ КОНСТАНТИНОВИЧА
17.ІІІ.1930 г.

Вторым лицом, которого я предполагал возможным принять на службу в качестве агента по розыску и доставлению вещей был Абр[ам] Наум[ович] Кример, который просился на эту должность комиссионера. А.Кримера я знал как честного человека, кроме того, умеющего разбираться в предметах старинного искусства. Когда из Ленинграда лично мне было прислано письмо, к которому приложено было в копии прошение г.Быстрицкого о принятии его на службу как антиквара, в этом письме было сказано о том, что "Антиквариат" склонен к переводу и расширению нашей работы путем привлечения на службу лиц, знающих антикварное дело, но при условии уплаты им не твердого жалования, а минимального с добавлением процентов в зависимости от закупленного, но с тем, чтобы общая сумма не превышала 300 руб. В ответ на это письмо я сообщил, что гр. Быстрицкий, несомненно, является опытным и знающим очень хорошо антикварное дело и может быть в этом отношении очень полезным человеком. Вместе с тем я просил разрешить мне принять на таких же условиях и гр.Кримера, который может сделать заготовку антиквариата в месяц на суму до 3000 р. В ответ на это я получил второе письмо от "Антиквариата", в котором выражалось согласие на принятие и Быстрицкого, и Кримера с тем, чтобы эти лица немедленно приступили к работе, но окончательное утверждение заключенного нами с ними договора должно было идти на рассмотрение ленинградский конторы. Когда было получено это разрешение, я обратился с этим письмом к управляющему конторой т.Касьяненко и доложил ему о полученных письмах и о предполагаемых новов[в]едениях в нашем деле. Т.Касьяненко спросил, кто те лица, которых я приглашаю в агенты. Я ответил: "Быстрицкий - член союза, а Кример - кустарь", в ответ на что т.Касьяненко сказал: "Приймите пока одного Быстрицкого, а там посмотрите, как пойдет дело это и можете пригласить и других".

После этого я все-таки спросил Кримера, имеет ли он право голоса, и узнал, что тако[во]го он лишен. После этого, очевидно, в городе распространились слухи о том, что Госторг собирается принимать на службу агентов. С такой же просьбой обратился ко мне и гр. Землянский, который тоже в мелком очень масштабе тоже иногда приносит мне предметы старины и за все это время продал мне вещей на небольшую сумму. Землянский тоже, несомненно, мог бы принести пользу в смысле розыска вещей, но живет он ужасно бедно, в неотапливаемой конурке, часто очень нуждается в копейке и поручать суммы денег на покупки этому лицу я боялся. Иногда я давал ему авансом небольшие суммы денег от 30 до 75 рублей, но он не всегда был прямолинейным и, например, обещая принести вещь и беря у меня 30-40 руб., вещь не приносил и возвращение денег задерживал. Тем не менее я считал, что при известных условиях и гр. Землянского можно привлечь к этому делу. Поставщиком вещей на очень небольшую сумму был и Гриневецкий Н.С., который сейчас уже это дело бросил и уехал в качестве хориста на Донбасс, так как антикварное дело не давало ему возможности сводить концы с концами.

Для получения вещей, годных для экспорта, мне, помимо покупки непосредственной вещей, приходилось прибегать и к другим способам. Так, при нахождении в провинции тех вещей, которые имеют большое историческое значение для Украины, я покупал их за счет Госторга, а затем производил мену в Государств[енных] музеях на вещи, не представляющие ценности для нашей страны, а интересные с точки зрения экспорта. В бытность мою в г.Кролевце по поводу церковн[ых] риз, находящихся в соборе, я получил сведения, что в этом городе до революции у одного помещика находился портрет собственной работы Т.Г.Шевченко, изображающий маслом его приятеля доктора Рудзынского. С величайшими трудностями я розыскал его на задворках в сарае со складами муки в местной больнице. Я купил его за 500 р[уб.] у местного Рай[и]сполкома, привез в Киев и обменял как величайшую ценность на очень ценный для нас заграничный гобелен, который и отправил в Ленинград.

Точно также я закупил в Киеве через гр. Гриневецкого в помещении б[ывшего] Софиевского собора стол росписной Киевской работы середины 18[-го] века, принадлежавший Киевскому митрополиту времен Елизаветы, и как редкую (24) вещь Киевского происхождения от Киевского Госторга обменял в 1 Истор[ическом] Музее г. Киева на великолепный французский шкап 18 века, украшенный бронзой, т.е. на ту вещь, которая нам особенно нужна для экспорта. В Немировском монастыре я купил у Админотдела скатерь бисерную, вышитую монахинями в 1866 году, весом более 1 пуда. Так как эта вещь представляла для Лаврского Музея большую ценность ввиду антирелигиозной пропаганды как образец эксплоатации труда, ибо на скатерти была надпись, что ее вышила своими руками какая-то игуменья, в обмен на это мне были даны интересующие нас старинные ризы, причем нужно иметь ввиду, что эта скатерть, как имеющая массу церковных надписей и рисунков, не могущих быть уничтоженными (исполненных бисером), для заграничного рынка представляет нулевую ценность.

Куплен мной еще на частном рынке небольшой резной крашеный стол времен Елизаветы, а также несколько чисто украинских вещей, и все они находятся в Киевском 1 Историч[еском] Музее на обмен на второй шкап красного дерева 18 века, подобный тому, который был выслан мной Антиквариату. Музейная Комиссия согласилась, но окончательное разрешение зависит от утверждения этого обмена в Наробразе г.Харькова, куда это предложение и послано.

По поводу изъятия ценных вещей из украинских музеев должен добавить еще следующее разъяснение: изъятие это производилось 2 раза, первый раз в 1928 году, когда я служил в Киевском Госторге, покупавшем старину самостоятельно. Произошло это следующим образом. Ко мне обратился т.Белоцерковский, заведывавший моим отделом, и сказал, что я должен с ним отправиться по Киевским музеям, которым отдано Главнаукой распоряжение предъявить нам для осмотра и отбора фондовые музейные вещи, т.е. вещи, находящиеся не на выставке, а в складах (25). Мы вместе с т.Белоцерковском обошли все музеи и я составил списки тех вещей, которые, как ценные, могут быть проданы за хорошие суммы заграницей. Между прочим, в Лаврском музее в помещении икон я обратил внимание на картину "Адам и Ева" больших размеров, написанную на дереве, несомненно первоклассную вещь очень ранней эпохи. Я спросил т.Куринного - директора музея, можно ли приобрести нам, т.е. Госторгу эту вещь, ибо я видел по расположению ее среди икон, что этой вещи не придают значения. Т.Куринный спросил, а сколько Вы дадите за нее, на что я ответил - 1000 р. Эта сумма его поразила, и он изъявил готовность продать при условии, если препятствий не встретится со стороны комитета по охране. По осмотре ее комитетом решено было, что она представляет историч[еский] интерес, и ее нужно передать в музей западной живописи. При переводе ее туда и очистке от страшной грязи на картине оказалась подпись немецкого Рафаэля - Лукаса Кранаха 1562 года. Сейчас эта картина взята нами в Ленинград для экспорта и оценена в 30 000 руб.

После этого комиссия в составе т.Эрнста от Главнауки, Белоцерковского и меня от Госторга выехала осматривать музеи Чернигова, Нежина, Бердичева, Умани и Житомира. Я составлял списки и оценку всех тех вещей, которые по условиям заграничн[ого] рынка могут быть там реализованы за хорошие суммы. После этого каждым музеем были поданы в Харьков подробнейшие мотивированные заявления - возражения против изъятия этих вещей, причем эти возражения относились к 90% всех занесенных мной в список вещей. Как я уже изложил выше, во всех музеях отношение к нашей работе со стороны администрации было нелюбезное, в большей или меньшей степени; особенно нелюбезно, даже грубо нас встретили и провожали, как я уже говорил раньше, в Житомирском музее.

После этого в Киев приехал Директор Укргосторга в Харькове т.Берлин (26), который на созванном им общем собрании в Госторге объявил, что закупка вещей на частном рынке оказалась неудачной и что теперь линия Госторга должна вестись лишь по отправке валютных вещей из музеев. Вскоре после этого из Харькова прибыла к нам комиссия в лице заведующего Всеукраинск[им] антикв[арным] отделом Харьковского Госторга т.[Исаака (27)] Маневича, представителя Ленинградской конторы Антиквариата т.Ильина и специалиста-эксперта этой конторы т.Глазунова. Как они сообщили, они объехали и осмотрели музеи Харькова и Одессы и отобрали вещи для экспорта. В сопровождении меня и т.Белоцерковского они вновь осмотрели наши Киевские музеи, причем часть занесенных мною в списки вещей забраковали, а часть взяли. Кроме того, в музеях этих они осматривали не только вещи, находившиеся на складах, но и в витринах и на выставке. Через 3 дня они от нас уехали, не оставив нам по этому поводу никаких инструкций, и взяли с собой списки намеченных ими очень многих вещей. Спустя месяц после этого от Харьковского Госторга была получена нами телеграмма о том, что необходимо немедленно взять и выслать в Ленинград вещи, перечисленные в приказе Харьковской Главнауки, которое (сіц) нам дополнительно высылается. Действительно, вскоре мы получили распоряжение это, в копии посланное и в Музеи. Из всех намеченных вещей нам предписано было взять лишь часть точно поименованных, что нами и было сейчас же выполнено. В этот список вошли вещи, помеченые не мной, а выбранные самостоятельно комиссией т.Ильина. Так прошло первое изъятие. О судьбе этих вещей нам до сих пор ничего не известно, проданы ли они или нет и за какую сумму.

Второе изъятие произошло осенью 1929 года при описанных мною выше обстоятельствах, которые я еще дополняю. После встречи моей с т.Глазуновым на улице мы вместе с ним отправились в Харьковскую контору к т.Газенпуду.

Т.Газенпуд информировал нас так: в Харькове, в заседании РКИ был рассмотрен вопрос о взятии Госторгом музейных вещей не на ту сумму, которая была назначена правительством, а на значительно меньшую, что за это Госторгу "влетело" и что сейчас имеется категорическое распоряжение взять вещей из музеев Украины на сумму не менее 600000 руб. Глазунов на это возразил, что он побывал в музеях Украины, видел вещи и находит, что на эту сумму вещей набрать не удастся, так как в большинстве музеи наполнены вещами не экспортн[ого] характера. Т.Газенпуд заявил: имейте ввиду, что нужно принять все меры, чтобы исполнить это распоряжение. Тогда т.Глазунов спросил, что же, записывать нам и вещи, имеющие историческое значение для Украины? На это т.Газенпуд ответил утвердительно. После этого мы были приглашены в заседание Главнауки, на котором присутствовал, кроме нас, т.Дубровский. Обсуждался план поездок по музеям Украины. Ввиду того, что я уже в первый раз в 1928 году ездил с этой целью по музеям, мне было предложено указать, где находятся подходящие для экспорта вещи. В некоторых мелких музеях, как, например, Бердичеве, я указал на наличность лишь 2-х канделябров и 1 серебр[яной] кружки, которые решено было записать в список без поездки, в г.Тульчине я указал на 2 золочен[ные] кресла Людов[ика] 15-го и оценил их в 100 руб., [их] решено было записать в списки, в г.Нежине я указал на белые мраморные часы Людов[ика] 16-го, принадлежавшие фавориту Екатерины графу Безбородько, оцененные мной в 700 руб., и покрывало шелковое середины 18[-го] века, эти вещи тоже были занесены в списки без поездки. Решена была поездка в следующие музеи: Полтава, Сумы, Житомир, Киев, Чернигов, Днепропетровск. Остальные музеи, как незначительные и мелкие, решено было оставить. При этом т.Дубровский разъяснил нам наши обязанности, которые заключались в том, что мы должны отметить в каждом музее все те вещи, которые, по условиям заграничного рынка, могут быть там проданы и что занесение в список еще не означает обязательности передачи этих вещей Госторгу, так как этот вопрос будет разрешать сама Главнаука.

В поездку нашу в г.Чернигов вместе с т.Зуммером - представителем от Главнауки, чередовавшимся с т.Дубровским, мы зашли в Черниговский музей, причем там нас встретил директор Музея т.Вайнштейн. Когда мы назвали ему свои фамилии, в том числе и я свою, он мне сказал: "А, знаменитый т.Глевасский, слышали, слышали о вас как о разорителе музеев". При занесении нами вещей в списки и при этом незначительного количества, всего на сумму около 3000 руб., т.Вайнштейн сильно волновался, все время уверял, что мы отбираем наиценнейшие вещи, тогда как в действительности хотя эти вещи и были экспортны, но особой ценности как и на нашем рынке, так и на заграничном они не представляли. В этом музее сосредоточены главным образом украинские ценности, так как они интересны только для нашей республики и имеют на заграничном рынке нулевое значение. Когда мы уходили, да и во время работы, т.Вайнштейн все время говорил: "Напрасно записываете, все равно не получите". Когда последовало телеграфное распоряжение из Харьковского Госторга об изъятии части занесенных нами в списки вещей на сумму по нашему округу в 160000 руб. по нашей минимальной расценке, я в тот же день, получив распоряжение т.Касьяненко под личную ответственность закончить погрузку всего в течение 10 - 12 дней, немедленно послал распоряжнение об этом Черниговскому Госторгу и Житомирскому о погрузке таких-то и таких-то вещей на Ленинград, а сам принялся за погрузку вещей от Киева, работая с товарищем от Госторга, фамилию которого я сейчас забыл, в течении 10 - 12 дней от 8 часов утра до 10 часов вечера. В нашем деле по отправке встречались препятствия, так, например, музеи выделили в Харьков своего представителя, чтобы хлопотать об оставлении части вещей. Таким образом, с одной стороны, у меня был точный приказ выполнить немедленно, а с другой задержка от музеев. Я сейчас же срочно телеграфировал Харьковскому Госторгу об этих затруднениях и получил на следующий день распоряжение добиться выдачи вещей. Приехавший из г.Харькова директор т.Куринный, увидя меня, сказал: "Как Вам не стыдно подводить нас и сообщать Харькову, что мы задерживаем вещи". На это я ему объяснил, что имею точный приказ и ответственность за срочное выполнение, а раз мне, за его выездом, вещей не выдают, для оправдания себя обязан сообщить об этом Харькову. Через день-два я, безпокоясь о судьбе погрузки Черниговских вещей, так как ожидал инцидентов со стороны директора музея т.Вайнштейна, который все время в бытность нашу в Чернигове говорил, что он доложит Исполкому и вещей не даст, позвонил по телефону в Чернигов и узнал, что происходило бурное заседание Исполкома по докладу т.Вайнштейна и что является опасность невыдачи нам вещей. Я сообщил об этом сейчас же т.Касьяненко как о встретившемся препятствии к исполнению порученного им мне дела. Какие меры принял т.Касьяненко, я не знаю, но через два дня мы получили сведения о том, что вещи эти выданы Вайнштейном, но последний самостоятельно, принимая ответственность исключительно на себя, решил не выдать Госторгу 1 ковер персидский, 1 картину английской школы и 2 поповских ризы. Я сейчас же составил бумагу об этом Харьковскому Госторгу с указанием на такой самовольный поступок со стороны т.Вайнштейна и через месяц в бытность мою в г.Чернигове узнал в конторе Госторга, что т.Вайнштейн присылал в Госторг сказать, что эти вещи он решил выдать и просил их забрать. Распоряжение о взятии этих вещей было дано т.Корнюшкину; узнав, что он медлит, я настоял перед зав. конторой т.Соколовским, что отсылка этих вещей имеет большое для нас значение, ибо сейчас заграницей сезон продажи вещей и необходимо их скорее отправить. Вещи эти были отправлены при мне.

Я еще забыл упомянуть о том, что когда музеями по поводу занесения нами в списки вещей были написаны в Харьков возражения с указанием поименно, что почти каждая занесенная мной в списки вещь является исторически ценной для Украины, я составил по каждому из таких возражений свое контр-возражение, ибо все те вещи, которые я занес в списки, были иностранного происхождения, или же имелись в дубликатах музеев (28), или же близко к ним подходящими. Копии всех этих возражений имеются в делах нашей конторы Госторга. Этими всеми действиями по выполнению, как я понимал, весьма важных государственных поручений я навлек на себя невероятнейшую ненависть к себе как со стороны украинцев за то, что я помогаю и оказываю помощь большевикам по "выкачиванию" ценностей из Украины, также со стороны всех директоров музеев и их служащих, которые все время и сейчас, встречая меня, бросают по моему адресу "шпильки" вроде "раззоритель", "грабитель" и т.п. Кроме того, и любители старинного искусства считают чрезвычайно вредной деятельность мою в Госторге по закупке и отправке за границу ценностей. Существование такого отдела в Киеве "не по нутру" весьма многим, вот почему у меня чрезвычайно большое количество врагов, которым очень важно погубить меня, ибо я являюсь единственным специалистом в этом деле не только в Киеве, но во всей Украине, и с уходом меня из Госторга дело это, я заявляю категорически, на Украине существовать не будет, и государство лишится золотой валюты в год на сумму около 100000. Считаю еще нужным обратить внимание на то, что я сейчас довел до громадных размеров дело по закупке церковных вещей, как православных, так и еврейских. При моем ближайшем участии ликвидируются церкви, и я собственноручно забираю оттуда все почитаемые религиозными людьми вещи. И эта деятельность моя вызывает возмущение весьма многих лиц той интеллигенции, к которой я принадлежу, и меня считают святотатцем, раззорителем церквей и т.п. При этих условиях я прекрасно понимаю, что у меня сейчас не может быть другого выбора, быть ли на стороне Советской власти или против, так как в случае перехода власти к другим моей голове после этой работы, как говорится, не уцелеть. Я прошу это особенно учесть и проверить все те обстоятельства, которые мне ставятся в вину именно с этой точки зрения:

В поездках по городам в последние месяцы[,которые] я совершил: в Тульчин, где отобрал и оценил церковные ризы местного собора, в г.Винницу, откуда ездил в Немиров для закупки церковных риз, в Луганск, где пробыл от поезда до поезда, в Одессу, где оценил и принял церковные ризы, и в Прилуки, где я принял церковных вещей по минимальному подсчету на сумму 6000 руб. В г.Прилуках я работал при участии инспектора культов Админотдела т.Ильченко, который может установить ту исключительную мою энергию, которую я проявил для сортировки и оценки грандиознейшего количества церковных риз в течение короткого срока как в г.Прилуках, так и Густынском монастыре, для каковой цели мне приходилось работать без перерыва от 8 ч. утра до 5 ч. дня без передышки на обед или чай. Работал я таким образом и развивал невероятнейшую энергию не потому, что хотел выслужиться перед начальством или по другим каким-либо причинам, а потому, что служба моя в Госторге хорошо оплачивалась, а так как продолжение моей службы исключительно зависело от суммы и качества заготовок, то я должен был это делать, чтобы сохранить за собой место, с потерей которого наступала бы ужасающая безработица, с невозможностью, при теперешних условиях, заработать хоть какую-либо копейку по нашей деятельности. Таким образом, если бы я был вредителем, то прежде всего вредителем самому себе, ибо сам подрубал бы сук, на котором сижу.

С момента посылки нами циркуляра Админотделам о закупке риз, к нам стала поступать масса заявлений от контор о наличности больших предложений этого товара, стали сыпаться телеграммы о выезде для оценки и принятия. В один из таких выездов моих в г.Тульчин оказалось, что контора эта напрасно меня вызвала (2 телеграммами), так [как] этого товара я мог отобрать лишь на 110 руб. Для избежания этого, т.е. излишних расходов по вызову меня в провинцию за незначительным товаром, я написал циркулярное разъяснение нашим конторам о том, что вызов меня для определения качества товара и оценки его может иметь место лишь в том случае, если предложенной партии церковной ткани имеется свыше 20 пудов, в противном случае приемка и закупка должна производиться конторами самостоятельно и при этом указал и цены на товар и определение качества, согласно инструкции, полученной мной из Ленинграда. Вся переписка моя в течении семи с половиной месяцев моей работы в Госторге имеется в копии в делах Госторга.

Припоминаю еще такое обстоятельство. Когда я был вызван в Москву т.[А.М. (29)] Гинзбургом для переговоров и принял его предложение о службе в г.Киеве, т.Гинзбург велел мне вручить инструкцию о тех вещах, какие подлежат нашей закупке, кроме того, он велел мне в течение 3 дней познакомиться в конторе с характером тех вещей, которые подлежат закупке, т.е. покупаются его сотрудниками. Я обошел всех заведующих отделами и следил как за покупаемыми вещами, так и уже закупленными. После этого меня вызвал тов. Гинзбург и спросил, есть ли такой товар на Украине. Ввиду того, что вещи, покупавшиеся в Московской конторе, были не только первоклассные, но и второклассные, каких у нас имеется на Украине много, я сообщил ему, что закупку такого сорта вещей я могу здесь вести. Через 3 - 4 месяца я узнал, что в Москве произошла полная смена нашего начальства, т.т. Гинзбург и Брук ушли, состав сотрудников сокращен до минимума и центр, т.е. главная контора, переведена в Ленинград, а в Москве оставлено отделение. Через некоторое время я получил официальное отношение о том, что контора переведена в Ленинград и что по всем делам надлежит обращаться туда. Я сейчас же написал в Ленинград бумагу, в которой просил разрешить мне приехать на короткое время в Ленинград, чтобы на месте еще раз получить информацию о том, какие именно разряды вещей подлежат нашей закупке, так как, по работе с Ленинградским специалистом т.Глазуновым, видел, что Ленинградская контора закупает вещи более высокого качества, чем Московская. В ответ на это я получил сообщение о том, что никаких изменений в ассортименте экспортных вещей пока не последовало, а потому поездка моя в Ленинград признается излишней. Из этого я вынес заключение, что покупка моя вещей одобряется конторой, а потому продолжал вести ее в том же направлении. При первой поездке моей в г.Харьков т.Газенпуд просил меня осмотреть вещи, закупленные в 1928 году провинциальными конторами Госторга и свезенные затем в Харьков для осмотра представителями сначала Ленинградской конторы Госторга т.Глазуновым, который очень небольшую часть из них признал экспортной, забраковав из них не менее 90%, а затем осмотренные представителем Совпольторга т.Житомирским. По словам Газенпуда, вещей этих набралось в Госторге на сумму около 35000 руб. Я пересмотрел всю эту массу вещей и нашел возможным взять на экспорт из этих вещей на сумму около 2000 руб., причем поставил условием изменение в сторону уменьшения цен на некоторые из этих вещей. Все эти вещи я отослал в Ленинград, в контору Антиквариат. Я обратил внимание на то, что среди оставшихся вещей масса была просто хлама, а цены на многие предметы были уплочены высокие, о чем и сообщил Харьковской конторе. Вещи, которые я отослал в Ленинград из числа закупленных в Харьковском Госторге, все были приняты Антиквариатом. В следующий из моих приездов в г.Харьков я узнал, что оставшиеся там вещи на комиссионных началах сданы в Харьковские магазины и часть из них уже распродана, так что на складе я видел лишь небольшой остаток. В Харькове я купил за 100 р. ковер украинский у гр. Асс, торговал еще у нее прекрасные часы синего мрамора с бронзой эпохи Людвика 16-го, давал за них 250 р. и даже 300 р., но гр. Асс, у которой я дважды был по поводу этих часов, от продажи их отказалась. Перед поездкой в г.Харьков я в Киеве у гр.Розмитальского узнал адрес некоего Савина, который антикварствовал, как я знал, в г.Харькове. Я разыскал гр. Савина. 18 марта 1930 г.

Продолжаю показание: Адрес Савина я узнавал для того, чтобы от него как лица, знающего город, получить сведения о местах нахождения старинных вещей. Савин привел меня к какому-то собирателю старинных картин, который показал мне не все, а часть и запрашивал колоссальные суммы. Ввиду того, что вещи эти все были не годны для экспорта, от покупки их я отказался. Тот же Савин водил меня и к гр. Асс, у которой вещи оказались неважные, было 2 кубка серебряных, один из которых фальшивый, а другой русский 18 в., за который она запросила 200 или 300 руб., а стоимость его не выше 40-50 руб. У этой же Асс я видел прекрасные экспортные часы мраморные с бронзой. Для того, чтобы Асс не обратила внимания на мою заинтересованность этой вещью и не "слупила" цены, я не обращался к ней с предложением продать мне эту вещь, а, выйдя из квартиры, такое предложение сделал Савину. Через день ко мне пришел Савин и передал, что часы эти оказались принадлежащими не старухе, а ее дочери, а последняя, несмотря на желание матери, от продажи их отказалась. В это же время в Харькове в Госторг, согласно нашему объявлению в газетах о закупке старины, стали приносить различные вещи, почти исключительно "хлам", подобный тому, что был закуплен год тому назад харьковской конторой. Во второй приезд мой в Харьков, когда я встретился там с специалистом ленинградской конторы Глазуновым, я, желая себя проверить, просил его вместе со мной пойти к гр. Асс и посмотреть серебро и часы. Т.Глазунов подтвердил, что кружка ее фальшивая, но часы подлинные и подлежат закупке. Я вновь предложил ей продать часы Госторгу, но она и на этот раз наотрез отказалась.

Теперь считаю нужным еще дополнить показания мои относительно приема меня на службу в Московскую контору. Сотрудника этой конторы по фамилии, кажется, Смирнов или Соколов (он заведует, как оказалось, отделом старинных икон в конторе "Антиквариат"), который приезжал ко мне для переговоров о поступлении на службу, я никогда не знал. Для чего, собственно, он приезжал в Киев, я не знаю, был он у меня 2 раза, один раз не застал, а обещал зайти вечером и пришел ко мне в 11 ч. ночи. Он передал мне, что осматривал кой-какие вещи в Киеве и упомянул между прочим о картине моего приятеля т.Прончука. Так как это была не подлинная картина, а установленная и несомненная копия, я предупредил его об этом (картина эта и сейчас находится в квартире Прончука и может быть осмотрена - "Мадонна с младенцем"). Почему обратился этот гражданин ко мне с вопросом о том, согласился ли бы я принять место агента Московской конторы, т.е. явилось ли это предложение в связи с сведениями, полученными им обо мне в городе Киеве, или же он приехал сюда с таким поручением от Московской конторы, я не спрашивал его и не знаю, да в то время и не придавал этому значения, ибо считал это лишь разговором и только получение мной спустя месяц телеграммы с предложением приехать убедило меня в том, что это не разговоры. Почему меня пригласил на службу в 1928 году Госторг, а в 1929 году Антиквариат, я не знаю, но думаю, что как лица, возглавлявшие Госторг, так и Антиквариат в Москве, несомненно, не у одного человека и учреждения справлялись о моей добропорядочности, а так как я как специалист по антиквариату известен очень многим лицам в городе как человек безупречной честности и достаточных знаний в этой области и, не имея в этих учреждениях решительно никаких знакомств и протекций, попал туда исключительно ввиду определенной репутации в городе, которая и давала основание этим учреждениям пригласить меня на эту должность. Я полагаю, что учреждения эти дадут точные на этот вопрос ответы.

В бытность мою в Москве директор конторы т.Гинзбург спрашивал меня о наличности вещей в бывших богатых имениях. Я знал о том, что в г.Немирове, в бывш[ем] дворце Щербатовой находилось значительное количество мебели старинной, так как Щербатова собирала такие вещи. Сам я в Немирове не был. Т.Гинзбург очень заинтересовался этим обстоятельством и поручил т.Бруку, ехавшему со мной в Киев для заключения договора с Госторгом, обязательно со мной побывать в Немирове. Из Киева мы с т.Бруком выехали в г.Немиров. Там в б[ывшем] Дворце существовал летний дом отдыха, и в нем мы нашли очень много старинной мебели, но, к сожалению, большая часть из нее оказалась не 18[-го] века, а начала 19[-го] века, т.е. непригодной для экспорта. Я составил список годных вещей, которых оказалось немного - всего на сумму, по моей оценке, на 1000 с чем-то рублей, и оставил опись этих вещей и расценку заведующему санаторией т.Слуцкому. Мебель эта оказалась в ведении Винницкой Окрстрахкассы. Для получения разрешения на закупку этой ценной мебели я сейчас же написал Винницкому Госторгу. Прошел месяц, и никакого ответа не было, тогда я написал запрос, на который получил копию постановления Страхкассы об отказе в продаже этих вещей, ввиду желания кассы устроить в доме отдыха якобы музей. Такое объяснение было в высшей степени наивно, ибо составить музей из 20 предметов и притом почти исключительно одной мебели представлялось абсурдным.

Не желая, чтобы такая партия нужного нам антиквариата пропала, я написал об этом Московской конторе с просьбой принять соответствующие меры. Через месяц мы получили сообщение Винницкой Страхкассы о согласии продать нам эти вещи. В этот момент здесь в г.Киеве был гр.Глазунов, который имел поручение от директора Антиквариата т.Гинзбурга еще раз осмотреть эту мебель в Немирове. Вместе с т.Глазуновым мы выехали в г.Немиров, где из числа мною отобранного он не нашел нужным брать две хрустальные люстры, находя, что они в испорченном виде. Все остальное было упаковано и отправлено в Ленинград.

Считаю нужным подробно описать, что я делал в последнюю мою поездку в г.Прилуки, по вызову конторы. Приехал я в Прилуки 8 марта в 10 ч. утра и сейчас же был в Госторге, где на складах находилось около 100 мешков с церковной парчой. Тут я узнал, что Контора вызывала из Харькова специалиста по приему парчи, и ей прислали гр. Ростовскую, которая всю эту партию оценила в 600 руб. Когда я стал пересматривать мешки, то убедился, что приемка производилась без всякого знания дела, безтолково и чрезвычайно дешево, ибо этот товар после моей оценки оказался стоящим 3000 - 4000 руб. Из Госторга мы отправились в Админотдел к Инспектору т.Ильченко. Т.Ильченко был свидетелем всей проделанной мной в течении 5 дней моей грандиозной работы, и я прошу запросить его о том, как я работал, с каким рвением и энергией. Я убежден, что отзыв т.Ильченко может играть огромную роль в выяснении моей полнейшей невиновности в предъявляемых обвинениях. Получив от Ильченко сведения, что ценная, старинная материя в 300-летней давности монастыре может сгнить от сырости, я сейчас же согласился, несмотря на полнейшую весеннюю распутицу ехать в монастырь за 10 верст, что и было нами исполнено. На следующий день я взял 2 подводы для вывоза тканей и 2 работниц и с ними вторично выехал в монастырь. В течении пяти часов мне удалось пересортировать, пересчитать и оценить по нашим лимитным ценам там парчи на сумму 2000 руб. и запаковать ее в 40 мешков по сортам. К вечеру я отправил в город 2 подводы с рабочими и 20 мешками, а сам остался с 1 рабочим ночевать в колонии, с тем чтобы 1 подвода на следующий день заехала за нами и взяла вещи. На следующий день никто за нами приехать не мог, ибо дороги стали совершенно непроезжими, а в деревне не отказались везти в город. С трудом мы выпросили лошадь в колонии и выехади в город. По дороге нас встретил инспектор Админотдела т.Ильченко, выехавший верхом на лошади нас спасать. По словам Ильченко, перед городом он провалился с лошадью в снегу, а потому нам пришлось вернуться и ехать в город кружным путем. На следующий день я стал на приемку городских риз и с утра и без перерыва до 5 ч. дня, при этом работал не только как специалист-оценщик, но как и простой рабочий, запаковывая и таская на плечах мешки на весы. Тов. Ильченко может все это удостоверить, а я полагаю, что такая моя работа может служить доказательством, что я абсолютно не виновен в модном теперь преступлении - вредительстве. Так вредители не работают.

Теперь я хочу остановиться вообще на вопросе о возможности вредительства в моем деле. Я не представляю даже физически возможным вредительствовать в моем антикварном деле в тех условиях работы, в которых я находился. Я уже писал о том, что контора "Антиквариат", согласно заключенному договору с Укргосторгом о закупке старины на территории Украины на один лишь пробный год, приняла меня на службу временную лишь [на] три месяца с тем, чтобы, как мне было объявлено, испробовать меня, гожусь ли я как специалист, т.е. буду ли я покупать годные вещи и в каком количестве. Через три месяца, т.е. после осмотра результатов моей работы должен был выясниться вопрос о дальнейшей службе. Естественно, если бы я или покупал ненужные вещи, или переплачивал цены, или бы не покупал всех предлагаемых вещей (так я понимаю вредительство), то через 3 месяца все равно все это должно было бы выясниться, и меня лишили бы службы, т.е. 250 руб. жалования [плюс] около 30-50 руб. разъездных в месяц. Поступил я на службу 13 Июня 1929 года, следовательно 13 Сентября того же года уже возник вопрос в Москве о результатах моей работы, так как согласно тому же договору все купленные мной вещи должны быть доставляемы в Ленинград не позже 15 дней после их покупки. Тот факт, что я был оставлен на службе после этого срока, доказывает, что производившаяся мной работа и все закупки были признаны в Москве были полезными, ибо иначе меня не оставили бы на дальнейшей службе. В дальнейшем руководство работой перешло в ведение Ленинградской конторы, которая естественно должна была интересоваться вопросом о том, как работает до того не известный им агент по закупке вещей на Украине. Если бы заготовка велась мной умышленно не так как следует и была бы неправильной, то, я полагаю, при поступлении в Ленинград вещей немедленно после их покупки контора имела бы возможность в любой момент прекратить мою вредительскую деятельность и не таким жестоким способом, как арестом, а просто отказать мне от службы, чего, однако, сделано не было, наоборот, вся переписка с мной и поступавшие запросы до последнего времени свидетельствовали о том, что мной были довольны. Через 2 месяца вообще кончался срок моей работы, так как договор Москвы с Киевом был заключен на 1 год, т.е. по 1 Июня 1930 года, после чего в Ленинграде опять поднят был бы вопрос о моих заготовках, и если бы обнаружено было какое-либо вредительство, то меня просто заменили бы другим лицом и на этом проиграл бы только я.

Считаю нужным указать на то, в каких условиях производилась мной закупка антиквариата на Украине: в г.Москве и в г.Ленинграде, где производится такая же закупка, существуют значительные штаты сотрудников, причем для каждой области антикварии существует отдельный специалист, так, например, для книг - особый, для икон - другой, для серебра еще один, для картин целая комиссия, кроме того, для окончательного решения приглашаются особые комиссии из лиц, служащих в музеях. Здесь же в Киеве все это соединено в одном моем лице, и я один являюсь решителем всех этих вопросов. Когда сотрудники Московской конторы спросили меня, для чего я приглашен конторой из Киева, и я сказал на какую обязанность, очень многие советовали мне отказаться от этого предложения, предупреждая: "Все равно, как не будете вести дело, - рано или поздно очутитесь в Допре (30)". Пророческие слова".

 

ПРИМІТКИ

1 Відомості Ольги Данилівни Карпеко.
2 Приватна гімназія Якова Григоровича Гуревича містилась у Петербурзі на розі Ліґовки й Басейної (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр.54059 ФП / кор. 1219. - Арк. 8).
3 Карпеко (дівоче прізвище Ярмуш) Євгенія Луківна - перша дружина почесного попечителя Чернігівської чоловічої гімназії Данила Олександровича Карпека (28 січня 1856, с.Ловра - 19 липня 1914, там само). При с.Янівці 1903 р. він мав 483 десятини землі (записи на авторському примірнику 2 тому "Малоросійського родослівника", що зберігається в мене). Його друга дружина - Олена Севастянівна Козакевич.
4 1922 р. був членом Комісії для утворення Київської картинної галереї (тепер Київський музей російського мистецтва). Див.: Дахнович А. Київська картинна галерея // Український музей. - К., 1927. - Зб. 1. - С. 217.
5 Переказуючи біографію, С.Глеваський акуратно обійшов факт свого попереднього арешту. У грудні 1926 р. його притягували до відповідальності за 180 ст. КК (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 54059 ФП / кор. 1219. - Арк. 8).
6 Золотницький Мойсей Абрамович - купець 2 гільдії. М.В.Нестеров згадував про ескізи Врубеля до Кирилівської церкви: "Эскизы эти были тогда разбросаны по Киеву, их можно было встретить у антиквара Золотницкого, приобретшего их за гроши, причем наш Михаил Александрович, не знавший, "что такое деньги", уверял всех, что "добряк" Золотницкий чуть ли не озолотил за них его, Михаила Александровича" (Нестеров М.В. Давние дни: Встречи и воспоминания. - Москва: Искусство, 1959. - С. 306). Відомі оголошення: "Золотые старин[ные]: часы, табакерки, флаконы, медальоны, нессесеры, этви, порт-визиты, шатлены с эмалью, драгоц[енные] камни [с] жемчугом и друг[ие] всевозможн[ые] древние вещи, также драгоцен[ные] камни и жемчуг покупает по любительским ценам единственный в Киеве специальн[ый] маг[азин] "АнтіяуітОс" М.Золотницкого, Институтская, 1. Платиновые монеты в 3, 6 и 12 руб. и лом платины, золота и серебра покупаю по курсу. Оценка, экспертиза бесплатно. Каталог монет высылаю за 1 р. 50 к." (Киевлянин. - 1913. - 23 мая. - № 141. - С. 7); "Старинные вещи, драгоц[енные] камни, жемчуг, платину, золото и серебро покупает по наивысшим ценам М.Золотницкий, Крещатик, угол Институтской, д. Биржи [...]" (Киевлянин. - 1916. - 23 мар. - № 83. - С. 4); "Только в магазине "АнтіяуітОс" на углу Крещатика и Институтской можете получить лучшие цены за Ваши старинные вещи, драгоц[енные] камни, жемчуг, платину, золото и серебро. М.А.Золотницкий, Крещатик, 13" (Последние новости: Вечерние. - К., 1919. - 1 янв. / 19 дек. - № 5368. - С. 1). Павло Лозієв розповідав про відрядження до Переяслава (липень 1920 р.): "Додам ще, по повіту блукають грабіжники-антиквари, які купують, перекуповують, а то й просто грабують ріжні цінні збірки книжок, речей і музеїв. Тут треба б було звернути особливу увагу на відомого всім в Києві антиквара Золотницького" (ІР НБУ. -1, 26174). Його крамниця існувала на Хрещатику до 1926 р., потім виїхав до Франції. Мабуть, його батько - купець 2 гільдії Абрам Якович Золотницький, що мав крамницю на Хрещатику, 23, проти пошти. Про неї йдеться в оголошеннях: "Вещи старинные и редкие, а также драгоценные камни, жемчуг, лом платины, золота и серебра покупает А.Я.Золотницкий. [...] Фирма сущ[ествует] с 1856 г." (Киевлянин. - 1915. - 15 нояб. - № 315. - С. 5); "А.Золотницкий. Основ[ан] в Киеве в 1854. ТОлОпгоне ЕлисОес 63-89. А ла Віеілле Руссіе. 18 Фаубоурю Ст. ГонорО 18. Париж. Драгоценности. Старинные вещи. Русское искусство" (Возрождение. - Паріс, 1927. - 31 мар. - № 667. - С. 4). Кого з цих двох стосуються спогади Нестерова й розповідь Лозієва - невідомо.
7 Вольний Альфонс (1889 - ?) - секретар німецького консульства. Працював у Києві з дружиною Жозефіною з 1924 до 1935 р. (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1.- Спр. 58606 ФП / кор. 1483. - Арк. 33). У чекістських паперах Вольний і його дружина характеризуються як особи, доброзичливо наставлені до СРСР. Зазначено також, що обоє вони займались перевезенням контрабанди з Берліна до Києва й були пов'язані з берлінськими спекулятивними колами (Центральний державний окремий архів, м. Москва. - Ф. 772. - Оп. 1.- Спр. 7. - Арк. 10 - 12). 3 квітня 1928 р. Федір Ернст занотував у щоденнику: "Був секретар німецького консульства Вольней в справах вивозу за кордон майна був[шого] консула Стефані" (ІМФЕ ім. М.Т.Рильського НАН України. - Ф. 13-1. - Од. зб. 7. - Арк. 68 зв.). Ернст поставив справу на офіційну основу. Було сформовано комісію з кількох музейників. 7 квітня в щоденнику з'явився такий запис: "З 10 год. ранку комісія з Гіляровим та Дахновичем у німецькому консульстві - огляд картин та меблів. Згідно роз'яснення представника митниці, оплаті митом не підлягають. Дозволено вивезти все, крім двох гарнітурів корельської берези" (Арк. 69).
8 Зоммер Рудольф - німецький консул у Києві. Заступив Стефані, останню виїзну візу якому видано 14 лютого 1928 р. на термін до 14 березня. Киянка, що знала Зоммера досить близько, згадувала: "У нього на столі стоїть чорно-жовто-червоний прапорець. Я спитала його якось жартома, чому він не замінить жовтої фарби білою - сцгщарз-щеісс-рот, а він мені відповів, що ніколи не був націоналістом і що взагалі почуває себе добре лише за межами Німеччини" (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 38786 ФП / кор. 427. - Арк. 78 зв., 79).
9 Ні Федір Людвігович Ернст, ані Сергій Олексійович Гіляров директорами київських музеїв не були (див.: Крутенко Н. Сергій Гіляров // Пам'ятки України. - 1998. - Ч. 1 (118). - С. 98 - 113). Не виключено, що, залучаючи їх як фахівців для попереднього огляду й відбору речей, у Москві українським музейникам насправді глибоко не довіряли, отож остаточний перегляд і оцінку зібраного в Україні залишали на співробітників Ермітажу. Не можна не пригадати у зв'язку з цим, що українські музейники були всі репресовані.
10 Фіксман Григорій Давидович - київський антиквар (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 43786 ФП / кор. 632. - Арк. 14).
11 Кріммер Абрам Наумович. Жив на Михайлівському провулкові, 3, пом. 20. З Києва виїхав 1930 р. (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 47657 ФП / кор. 840. - Арк. 7).
12 ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 54059 ФП / кор. 1219. - Арк. 124.
13 У рукопису: ценные иконы.
14 Карпеко Олександр Данилович (14 березня 1894 - 13/26 грудня 1918, Київ) - один з перших українських пілотів, приятель Г.Нарбута. Його архівний фонд в Інституті рукопису НБУ ім. В.І.Вернадського, альбом з креслениками літаків - у фонді Г.Нарбута Національного художнього музею України (кол. ДМУОМ України). Див.: Карацуба Степан. Олександр Данилович Карпеко // Нариси з історії природознавства і техніки. - К., 1970. - Вип. ХІІ. - С. 88 - 91.
15 Карпеко Микола Данилович (15 вересня 1895 - ?) - літературознавець. Помер на еміграції.
16 Артоболевська (дівоче прізвище Карпеко) Анна Данилівна (1905 - 1988) - піаністка, музичний педагог. Заслужена вчителька РСФСР (1966 р.). Закінчила Київську консерваторію. Учениця В.Пухальського та М.Юдіної. Виступала з сольними концертами. У 30-ті роки викладала в музичних школах Ленінґрада, у 1943-1953 рр. - у Московській консерваторії і музичній школі ім.Ґнесіних, з 1944 р. - у Центральній музичній школі при Московській консерваторії. Серед її вихованців відомі піаністи Р.Тамаркіна, А.Насєдкін, А.Любимов та ін. Автор праць з питань дитячого музичного виховання, а також навчально-методичних посібників.
17 Ґольдфарб Николай Костянтинович (нар. 16 квітня 1870 р.). У серпні 1879 р. вступив до 1-ї київської гімназії. Навчався до 5 жовтня 1888 р., вибув після закінчення 6 класу. Переведення в 7 клас не удостоєний (Державний архів м.Києва (далі - ДАК). - Ф. 108. - Оп. 93. - Спр. 351. - Арк. 1-2).
18 Ґольдфарб Александр Костянтинович (нар. 1 січня 1874 р.). Син київського 2 гільдії купця Костянтина Костянтиновича та його дружини Стефаниди Йосипівни Ґольдфарбів. Батько 1911 р. жив при с.Мостищі. При хуторі Горенці Київського повіту йому належали ліс, сіножать, 127 дачних ділянок, тартак і город (план знімав помічник казенного лісничого Макаров; зберігаєтьтся в мене). 2 лютого 1874 р. охрещений у Києво-Либідській Троїцькій церкві. У серпні 1883 р. вступив до 1 київської гімназії. Вибув у вересні 1888 р., закінчивши три класи (ДАК. - Ф. 108. - Оп. 93. - Спр. 350. - Арк. 1-3).
19 Це також адреса Г.Я.Міхаеліса (Державний архів Київської області. - Ф. Р-4156. - Оп. 1. - Спр. 1. - Арк. 73). Генріх Якович Міхаеліс (1888-1937) - чоловік Тетяни Львівни Симиренко. Сергій Єфремов, на той час віце-президент ВУАН, дозволив йому поставити у своєму кабінеті "на зберігання" його меблі карельської берези на випадок реквізиції чи "ущільнення" (ЦДАГО. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 62089 ФП / кор. 1650. - Т. 1. - Арк. 43).
20 Див.: Марголин Юлий. Как было ликвидировано сионистское движение в Сов.России // Вестник Института по изучению истории и культуры СССР. - Мюнхен, 1954. - Нояб.-дек. - № 6 (13). - С. 90 - 111.
21 Автор справді вихрест, його батько був полковий хлопчик.
22 Треба сказати, що цей винятково варварський спосіб нищення старовини задля вилучення металу з гаптувального дроту відомий ще з дореволюційних часів. У зауваженнях Московського археологічного товариства на законопроект "Положення про охорону старовини" (1911 р.) також фіксувалась "отдача древних облачений на выжиг серебра" (Історико-культурна спадщина України (ХІХ ст. - поч. ХХ ст.): Зб. документів і матеріалів. - К.: Рідний край, 1995. - С. 215).
23 У 1923 - 1937 роках Хрещатик називався вулицею Воровського.
24 У машинопису: редкостную.
25 Інакше кажучи, т.зв. експортні експонати Ґосторґ вилучав і з музейних експозицій, і з фондів. 6 березня 1930 р. Ґосторґ звернувся до міськрад і НКВД УСРР з проханням дати дозвіл його співробітникам відбирати старовинні культові предмети, ікони та стародруки також з діючих храмів. Див.: Нестуля Олексій. Доля церковної старовини в Україні. - С. 108.
26 Берлін Зиновій Львович (1891, Вітебська губ. - ?) - син службовця. У 1905-1908 рр. член організації Кляйнер-Бунд. Освіта середня - навчався в Нансенівському технікумі. До Лютневої революції уповноважений з організації допомоги біженцям на фронті й у тилу. Заступник начальника експортного відділу "Уполнаркомвнешторга" (НВТ, 1921 р.). 26 жовтня 1921 р. заарештований, 10 листопада звільнений (ЦДАГО України. - Ф. 263. - Оп. 1. - Спр. 53404 ФП / кор. 1195. - Т. 2. - Арк. 514-525. Пор. арк. 490,491).
27 Там само. - Спр. 54059 ФП / кор. 1219. - Арк. 124.
28 В оригіналі: "музеях".
29 Жуков Ю.Н. Операция Эрмитаж. - С. 10.
30 ДОПР - "дом общественных принудительных работ". Існували з 1918 р.; також "дом предварительного расследования". Див.: Росси Жак. Справочник по ГУЛАГу: В 2 ч. - Изд. 2-е, доп. - Москва: Просвет, 1991. - Ч.1. - С. 104; ЦДАГО України. - Ф.263. - Оп. 1. - Спр. 52408 ФП / кор. 1148. - Пакет.

Публікація тексту й примітки Сергія БІЛОКОНЯ
 
http://donklass.com